Калибр - Андрей Северцев

Маниковский слушал, опустив тяжёлые веки.

— Вон оно как. Сошлись двое. — Он повёл головой, словно прикидывая на вес. — Запорожская, говорят, у меня голова — упрямая. Так вот, упрямой головой скажу: затею вашу, Владимир Григорьевич, я и нынче в серию не пущу, не время. А печь — возьму.

Он положил обе ладони на стол.

— Слушайте, подпоручик. Я тут с весны ставлю казённому делу одно: завод сам себе ставит сталь, сам мерит, сам отвечает. Не подрядчик-барышник, который сдаёт мне снаряд с раковиной и берёт втридорога, а казна, под моим глазом. Меня за это в столице зовут… по-всякому зовут. А я стою. И ваша печь, подпоручик, мне в это дело — нужное звено. Ружьё Владимира Григорьевича мне покуда без надобности — мне нужно, чтоб трёхлинейка из Тулы, Ижевска или Сестрорецка держала одну меру. Чтоб штатная обойма легла в любую принятую винтовку. Вот за это я заплачу.

— Чем, ваше превосходительство? — спросил Хабаров, и сам услышал, что спросил, как спрашивают цену узла, а не милости.

Маниковский усмехнулся — на этот раз почти впрямую.

— Бумагой. Самой сильной, какая у меня есть.

* * *

Бумагу принесли через час — Маниковский диктовал её при них, скоро, без округлостей, и адъютант писал, едва успевая.

Это было временное предписание. Военному приёмщику Хабарову поручалось наблюдать обработку именованных контрольных партий ствольных коробок на казённых оружейных заводах — каждый раз по отдельному указанию ГАУ; требовать печной журнал и результаты проверки обеими сторонами калибра; при отступлении от утверждённого режима задерживать сдачу только этой партии до доклада. За подписью начальника Главного артиллерийского управления. С печатью.

Хабаров держал тонкий казённый лист, чуть шершавый под пальцем. Под подписью Маниковского стояло право задержать контрольную партию.

Ещё недавно это имя — Хабаров, военный приёмщик — округ выписывал на начёт и на дознание. То же имя стояло теперь в предписании ГАУ, под печатью.

В предписании не стояло ни Фёдорова, ни Дегтярёва.

— Это не общая инструкция, подпоручик. — Маниковский смотрел, как тот держит лист. — Первая контрольная партия — в Туле. Проведёте её полным режимом, при действующем наряде, и представите выход. Удержится счёт — тогда решу, куда пошлю дальше. Понимаете цену?

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Ни черта вы пока не понимаете, — сказал генерал спокойно. — Но поймёте.

Маниковский встал.

— Вы мне нужны не как человек. Вы это поймите сразу, чтоб после не было обиды. Мне нужно то, что вы умеете. Покуда вы держите печь — вы у меня орудие, и хорошее орудие. Я вас этой бумагой не наградил. Я вас этой бумагой зарядил и навёл. Стрелять вам по той стене, на которую я укажу. И стена эта — не рутинёры в вашем округе. Стена эта — подрядчики, что кормятся с брака, и у них в столице рука повыше моей бывает. Вы им теперь поперёк. С нынешнего дня за вами будут смотреть не только в Туле.

Он подошёл к карте, постучал по ней — уже не по фронту, а по тылу, где-то между заводами.

— Бумага моя сильная, — сказал он. — Но она вас от вашего тульского дела не снимет. Начёт ваш и дознание — это округ, это их право, я туда рукой не лезу, иначе завтра всякий побежит ко мне из-под суда прятаться. Дело ваше останется, где лежит. Я вам дал не щит. Я вам дал поручение поверх вашей беды. С бедой разбирайтесь сами. Управитесь — будете мне ценны вдвое. Не управитесь — я найду другого с печью.

Фёдоров поднялся. Хабаров сложил предписание вдвое и спрятал на груди, рядом с тем местом, где не первый месяц лежали бумаги похуже.

— Ступайте. — Маниковский уже глядел в карту. — И, подпоручик. — Хабаров обернулся. — Ещё раз. За тот недомер, что вы ловите, здесь платят жизнями. Помните это, когда вам в Туле скажут, что вы из-за пустяка людей мучаете.

* * *

Назад ехали порознь: Фёдоров оставался в столице по своим комитетским делам, проводил до вокзала, пожал руку коротко и крепко.

— Не оглядывайтесь на его холод, — сказал он на прощанье. — Он и себя не щадит.

Поезд тронулся к ночи и пошёл на юг, оставляя за спиной выстуженную воду и серый камень управления.

Хабаров достал предписание, развернул на колене. Перечитывать не было нужды — знал каждое слово; просто держал. Бумага была лёгкая, а тянула вниз, как тянет полный карман.

Уезжал он из Тулы затравленным приёмщиком под подпиской: начёт на шее, дознание за плечом, провожать некому. Возвращался — с предписанием на одну контрольную партию.

Он считал, как считалось. По предписанию он мог потребовать для контрольной тульской партии тот печной режим, который забрали под вал. Третью печь Свешников снял ещё в осень, погасил на наряд, и она стояла мёртвая, как стоял весь его прежний счёт. Теперь у него была бумага вернуть её в работу.

Глава 17

«Третья печь»

В Тулу поезд пришёл затемно.

Хабаров сошёл на перрон, переждал, пока народ схлынет к воротам, и пошёл к заводу короткой дорогой — вдоль путей, мимо спящего города. За рекой темнел округ, снег под сапогами оседал глухо и без скрипа. Пар изо рта висел белым облаком и не рассеивался.

Можно было выспаться. Можно было поутру явиться к округу, отписаться по форме о поездке, как порядок велит. Бумага на груди этого порядка не отменяла и сама по себе не давала ни огня, ни людей. Но первый ход он делал сам: шёл сперва увидеть печь, которую предстояло требовать.

К закалочной он вышел в серый рассветный час, когда смена ещё не развелась по местам и в пролёте было пусто и звонко. Третья печь стояла у дальней стены — там же, где он оставил её мёртвой. Устье выгребено, поддувало холодное, и тянуло от него тем нежилым холодом остылого железа, какого ни с чем не спутаешь. С осени без работы.

Он подошёл, тронул ладонью кирпич устья. Кирпич выстудило до нутра — так стынет дом, из которого вынесли людей. Тогда он стоял тут так же и не мог ничего: считать умел, калить было нечем. Нынче в кармане лежала