Калибр - Андрей Северцев

Никифор сидел на корточках у соседнего, валового горна, грёб совком и узнал его спиной, не оборачиваясь.

— Воротился, барин. — Старик разогнулся, отёр ладонь о фартук, и в бороде что-то дрогнуло, близкое к улыбке. — А мы тут без тебя считали да помалкивали. Счёт идёт, не сбился. Сёмка держит.

— Держит?

— Куда денется. Часов твоих нет, так он по моему «пора» ведёт, на слух. Врёт меньше, чем иные по часам. — Никифор глянул на мёртвую третью, потом на Хабарова, и глаз у него был умный, всё наперёд знающий. — Ты не за тем ли воротился, чтоб её топить? По лицу вижу, за тем.

— За тем, Никифор.

— Углём чьим? Уголь Аркадия Львовича. И люди его. — Старик качнул бородой. — Цвет я тебе полвека глазом беру, это моё, этого у меня не отнять. А огонь под печью его. Так было.

— Так было, — сказал Хабаров и тронул на груди сложенную вдвое бумагу. — Нынче иначе.

Сёмка подошёл от сборки, конопатый, с обожжёнными по локоть руками, и стал чуть поодаль, не смея спросить. Хабаров достал из кармана часы — отцовские, с щербиной на крышке — и протянул ему.

— Держи. Твой счёт. Я их в столицу свозил, они и там не соврали.

Мальчишка взял осторожно, обеими руками, щёлкнул крышкой, послушал ход.

— Идут, — сказал он, и голос сорвался. — Часы не врут, Сергей Петрович. — И, спохватившись, что сказал лишнее, сунул их за пазуху, к телу, греть.

Подошёл и Лукич, лекальщик, вытирая руки ветошью, оглядел мёртвую третью, бумагу в руке у Хабарова.

— Задуешь, стало быть. — Он не спрашивал. — Дар при одном, а счёт при всяком, я тебе летом говорил. Вон и вышло по-моему: тебя в столицу возили, а счёт тут без тебя шёл, чужими руками, да верно. Печь воротишь — и совсем ладно станет.

— Ладно не станет, Лукич. Уголь чужой, и спрос за него теперь чужой.

— А ты как думал. Бесплатно нынче только хоронят.

А под будущим теплом стыли начёт и дознание: Маниковский сказал прямо — с бедой разбирайся сам. Печь делала другое: держала коробку в размере, чтобы чужой затвор сел и заперся без пригонки. Чтобы солдат в бою сменил отказавшую часть или магазин — с разбитой ли винтовки, из запаса ли — и остался при исправном оружии.

— За Аркадием Львовичем послать? — спросил Никифор, читая его. — Без него не задуешь. Печь его.

— Сам схожу.

* * *

К началу смены предписание провели через заводскую канцелярию. Начальник завода наложил короткую резолюцию: выделить третью печь, двоих кочегаров и уголь на контрольную партию; результаты занести в журнал и представить ему и в ГАУ. Только после этой строки Свешников получил право снять людей с вала.

Свешников пришёл сам, скоро, — видно, доложили, что приёмщик у мёртвой печи. Сухощавый, застёгнутый наглухо, он остановился на шаг дальше, чем встают для разговора.

— Воротились, подпоручик. — Взгляд его прошёл поверх плеча Хабарова, к печи, к Никифору. — Я так и думал: первым делом к ней.

— Доброе утро, Аркадий Львович.

— Доброе. — Он не спросил про столицу. Стоял ровно, с той тяжёлой убеждённостью, что хуже злобы, потому что в ней правда. — Печь холодная с осени. Уголь я с неё снял, кочегаров перевёл на вал. Вы это видели перед отъездом. С тех пор она дала заводу ровно то, что и должна дать мёртвая печь, — ничего. А вал дал тысячу. Так с чем вы воротились?

Хабаров достал бумагу, развернул и подал.

Свешников взял не сразу. Читал долго, дважды, держа лист на отлёте. Хабаров видел, как он дошёл до печати, до подписи под нею, и как на слове, которого со стороны было не разобрать, у него на скуле двинулась мышца.

— Из Главного, — сказал он наконец. Не вопрос. — Заводом проведено. И печать. — Он вернул лист ровным движением, не швырнул. — Бумага сильная. Сильнее моей, что вал держит. Этого у вас прежде не было.

— Не было.

— Стало быть, по этой резолюции я кочегаров с вала сниму, уголь поверну сюда и пущу третью под контрольную садку, по вашим часам. Потому что начальник завода приказал, а за ним здесь печать ГАУ. У меня наряд, у вас контрольная партия. — Он произнёс это без горечи, тяжело и ясно — как несомненное. — Так?

— Так, Аркадий Львович.

— Тогда слушайте, что вы делаете, подпоручик, чтоб после не было меж нами тумана. — Свешников шагнул к мёртвому устью, тронул холодный кирпич ладонью, как трогают своё. — Сниму я вам уголь с вала — вал просядет. Не на бумаге, на штуках. Ноябрьский наряд требует от завода тысячу готовых винтовок; к сроку он станет неполным. И спросят за недодачу не вас с вашей печатью. Спросят с начальника завода, а он с меня. Генерал из округа не печать вашу читает, а ведомость: сколько сдано. Недодал — отвечай. Вы свои восемь десятков из ста положите красиво, а сотни готовых винтовок недостанете по наряду. Вот ваша цена. И платить её мне.

— Октябрьская ведомость у меня, Аркадий Львович: из тысячи обработанных коробок триста не прошли окончательный калибр. — Хабаров не повысил голоса. — Вал в строке был, а в сборку дошло семьсот. Если нынче недодадим сотню готовых винтовок, но перестанем терять по триста коробок на тысячу, эту цену я тоже считал.

— Считали. — Свешников смотрел на мёртвое устье так, будто прикидывал, сколько в нём остыло. Обиды в нём не было, одна усталость. — Вам, может, и видно дальше, подпоручик. А с меня спрашивают раньше. Спешка валит выход, верно. Только спешку в ведомость не впишешь, а недодачу впишут в тот же день, и подпишет её начальник завода, не фронт. Я этому заводу пятнадцать лет считаю, и всякий раз выходит одно: к сроку — вал, а в меру — после войны. Вам война дала бумагу. Мне она дала наряд.

Хабаров слушал и считал. Свешников был прав. Осенью эту тысячу стерегли от Хабарова; теперь он сам снимал с неё людей и уголь.

— И ещё одно. — Свешников выпрямился, оправил сюртук. — Раз печать ваша велит снять с вала — снимете вы. Не я. Под