Шестой разряд - Андрей Вершинин

Берёзкин из шестого цеха пришёл в ноябре — посмотреть, как Краснов и обещал. Провёл у них день: смотрел карты, разговаривал с Серёгой, разговаривал с Панковым. Уходил молча. Через неделю прислал записку: «Буду делать то же. Дашь Панкова на консультацию?» Краснов ответил: «Дам».

Это было начало чего-то — он чувствовал, но ещё не называл. Один цех, который делает правильно, заражает соседний. Не через приказ, не через директиву — через пример и через разговор. Это было медленно. Это было правильно.

Зайцев вызвал его в декабре.

— Берёзкин говорил. Про карты. — Зайцев сидел у своего стола, руки сложены. — Хочу понять, как это масштабировать.

— Методика простая, — сказал Краснов. — Берёшь карту, идёшь к лучшему рабочему по этой операции, смотришь, как он работает по-настоящему. Записываешь. Проверяешь, что написал. Согласовываешь.

— Сколько людей нужно?

— На один цех — один технолог и один практикант. На год.

— У нас двенадцать цехов.

— Значит, двенадцать технологов и двенадцать практикантов. Или меньше, если делать последовательно.

Зайцев смотрел на него.

— Это большая программа.

— Да. — Краснов не добавлял ничего лишнего.

— У тебя есть результаты за год?

— Есть. Рекламации по цеху три за этот год — минус семнадцать процентов к прошлому. Это на фоне уже сниженных рекламаций после изменения системы оплаты. Накопленный эффект — минус сорок два процента к 1980-му.

Зайцев записал цифры.

— Я доложу директору, — сказал он. — Если Соколов одобрит — запустим программу по заводу. — Пауза. — Это займёт время.

— Я понимаю.

— До Женевы успеем?

Краснов думал секунду.

— Частично. Если запустить в январе — к марту 1985-го будет пять-шесть цехов. Сборочный точно. Это важнее всего — что в сборке происходит, то и едет в Женеву.

Зайцев кивнул.

— Жди решения.

Краснов вышел. Шёл по коридору заводоуправления и думал о том, что три года назад он переписал первую карту для своего станка — один, вечером, после смены, потому что карта была неправильной и это его раздражало. Теперь из этого могла вырасти заводская программа на двенадцать цехов и сто двадцать специалистов.

Маленько, маленько, маленько.

Он не торжествовал — просто замечал. Накапливалось.

Глава 26

Брежнев умер в ноябре.

Краснов узнал об этом в обеденный перерыв — радио в столовой, торжественный голос диктора, та особая интонация, которую Краснов помнил из первой жизни и узнал сразу. Рабочие за столами переглянулись. Кто-то сказал тихо: «Вот оно». Кто-то промолчал. Молчание было другим — не равнодушным, не испуганным. Ждущим.

Краснов ел и думал: начинается. Андропов, потом Черненко, потом — Горбачёв. Три года нестабильности, потом другое время. Он знал это с точностью, которой не было ни у кого из сидевших в столовой.

После обеда он вернулся в кабинет. Работал. Детали шли, карты переписывались, рекламации падали. Смерть генсека не останавливала конвейер.

Это была, наверное, самая честная характеристика завода: он продолжал работать независимо от того, кто умер и кто пришёл. Заводу нужен был металл, инструмент, электричество и люди. Остальное — фон.

Савельев в те дни выглядел иначе.

Краснов видел его несколько раз в коридорах заводоуправления — парторг ходил быстро, с папками, говорил по телефону. Стандартная реакция партийного аппарата на смерть генсека: протокол, собрания, правильные слова. Савельев делал всё правильно — потому что умел и потому что верил. Краснов наблюдал и думал: этому человеку сейчас сложнее, чем нам. Мы продолжаем работать. Он продолжает верить — и при этом понимает, что что-то не так.

Андропов пришёл в декабре — Краснов помнил, что правил недолго, чуть больше года. Болел, умер. Краснов не торопил события, просто жил с этим знанием, как живут с хронической болью: привык, работает.

Савельев вызвал его в январе 1983-го.

Не по делу — это было видно сразу. Папок на столе не было, бумаг не было. Савельев сидел прямо, руки на столе, смотрел на Краснова без своего обычного оценивающего выражения. Иначе смотрел. Устало, что ли.

— Садись, Витя.

Краснов сел. Ждал.

— Я хочу спросить тебя кое-что, — сказал Савельев. — Не для протокола. Просто спросить.

— Спрашивай.

Савельев помолчал. Краснов видел, что он формулирует — не из осторожности, из желания спросить точно.

— Ты коммунист?

Краснов смотрел на него. Это был не вопрос про членство — они оба знали, что Краснов вступил в партию в 1980-м, это был формальный факт. Это был другой вопрос. Про убеждения.

Он молчал долго. Дольше, чем обычно.

Савельев не торопил.

— Я за завод, — сказал Краснов наконец.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ.

Савельев смотрел на него. Краснов выдержал взгляд — не вызывающе, спокойно. Это был его ответ, и он за ним стоял.

— Ты работаешь здесь шесть лет, — сказал Савельев. — Я наблюдаю тебя шесть лет. — Пауза. — Ты делаешь правильные вещи. Рекламации падают, карты переписываются, люди работают лучше. Это факты.

— Да.

— Но я не понимаю, зачем ты это делаешь. — Савельев сказал это не как обвинение. Как честное признание. — Не в смысле технологии — это понятно. В смысле — зачем тебе лично. Что ты получаешь.

Краснов думал о том, как ответить. Правда была слишком сложной. Правда была: он делает это потому что знает, что будет в 1991-м, и хочет, чтобы завод пришёл к этому моменту с чем-то настоящим. Но это нельзя сказать — ни Савельеву, ни кому-либо другому.

Была и другая правда, проще и честнее.

— Потому что плохая работа физически неприятна, — сказал Краснов. — Я токарь. Когда деталь выходит неправильно — это неприятно. Когда система производит брак — это неприятно. Я исправляю, потому что не могу не исправлять. Это не идеология. Это — профессия.

Савельев слушал.

— И всё? — спросил он.

— И всё.

Пауза. Длинная.

— Ты веришь в коммунизм? — спросил Савельев. Тихо, почти себе.

Краснов понял: это не вопрос к нему. Это вопрос, с которым Савельев ходит сам. Он просто произнёс его вслух — рядом с человеком, которому доверяет достаточно, чтобы произнести.

— Я верю в хорошую работу, — сказал Краснов так же тихо. — В то, что если делать правильно — становится лучше. Постепенно. Медленно. Но лучше.

Савельев смотрел на него.

— Это не то же самое, что