Фантастика 2026-163 - Алексей Иванович Ефимов

полетов требовали таких колоссальных затрат, что ограничивали потребности каждого гражданина Фамайа — по крайней мере, большинства. Мало кому это нравилось и единственным способом продолжать работы была, увы, олигархическая диктатура. А в ССГ полагали, что права и потребности живущих здесь и сейчас людей стоят на первом месте, а свободное развитие общества само приведет к нужным технологиям — когда в них возникнет необходимость. Вэру эта точка зрения представлялась безумием, причем, безумием заразным — все больше и больше людей и даже файа верили ей. Как правитель, он имел неплохое представление об состоянии Фамайа и понимал, что она падет и без войны, если не сокрушить ССГ в ближайшее время — но вот как? В то, что правители ССГ сдадутся просто потому, что он попросит их об этом, он все же не верил. Правда…

Если прототип Эвергета — про-Эвергет, как он решил его назвать — будет готов до того, как разразиться война, он сможет просто уничтожить ССГ. Быстро и полностью. И без каких-либо последствий для Фамайа. Это было просто идеальное решение — если не считать того, что перед ЭТИМ померкнут все злодеяния прошлых эпох. А Вэру не хотелось никого убивать. Ему никогда не приходилось делать этого… самому.

Но только за семь лет его правления в Фамайа было уничтожено — превращено в «бывших» — больше миллиона «врагов государства», большей частью по его же приказам, причислившим к ним воров, грабителей и наркоманов.

А уничтожение старой столицы Ааены[13] — Ревии, в которой вспыхнул мятеж? Правда, тогда ему было девять лет, и он нажал эту кнопку по воле приемного отца, не понимая еще, что делает. Но результат — два с половиной миллиона убитых, из которых восемьсот тысяч сгорели сразу, а остальные умерли в мучениях, по сравнению с которыми смерть на костре была милостью — результат был столь страшен, что его ужасала сама мысль о возможности повторения подобного. И его мысли метались, словно пойманные в клетку дикие птицы. В конце концов, себе трудно врать — перед ним была единственная возможность спасти свой — и другие народы. Воспользоваться ей — его долг, исполнить его — обречь на смерть миллионы, миллиарды невинных. А он просто боялся убивать — потому, что боялся смерти. Сказать: «это не мое дело, не могу, увольте?» До чего же странная ситуация — столько людей и файа рвется к власти, а он, обладающий, пожалуй, самой большой властью в мире, мечтает от нее избавиться! Но если отказаться, то что потом? Смотреть, как его преемник делает то, чего побоялся он? Это уже просто трусость. Или он сделает все, чтобы его народ уцелел, или станет предателем… хотя бы только в своих глазах, но с этим все равно нельзя жить. А как жить, зная, что ради одной спасенной жизни он убил десять?

Анмай начал понимать Бардеру, но в остальном совсем запутался. Теперь ему хотелось только одного — ни с кем не говорить и ничего не думать. Его взгляд рассеяно устремился в глубину коридора. Цитадель очень велика, найти спрятавшегося в ней практически невозможно… — он удивился своей трусости. Да, но что еще ему остается? Прыгнуть в эту вот шахту и избавиться от всех мыслей навсегда? Это тоже было бы предательством — по крайней мере, по отношению к Хьютай.

Неожиданно для себя Анмай рассмеялся. Ни одна из сторон не сможет одержать победы — но оставался еще третий путь: мирное объединение. Это, бесспорно, был бы лучший выход. Но как убедить их?

Он с ужасом понял, что даже не знает имен своих врагов — два века полного разрыва сделали свое дело. Между Государством Фамайа и ССГ не было никаких отношений — только подозрения и ненависть. Но все иные пути были отныне для него закрыты. Остался лишь один — навстречу своим врагам… или смерти мира.

Возвращаясь по коридору, полному туманных призраков, Анмай поклялся, что сделает все, чтобы не допустить войны. Наверняка с правителями ССГ можно найти общий язык. Просто никто из его предшественников не занимался этим всерьез! И он пройдет свой путь до конца, постарается, чтобы работы по овладению Йалис не уничтожили весь этот мир. Это же чисто техническая задача! Все остальное, в том числе и его собственная участь, просто неважно. Увлеченный своими мыслями, он не заметил, как добрался до центрального ствола.

Но, когда Вэру мчался вверх в скоростном лифте, ему показалось, что он взлетает к звездам.

Глава 4

Путь к хаосу

Уж нет ли в этих песнях непонятных

Каких-нибудь идей превратных?

Поешь прекрасно ты, и звучен голос твой,

Да надобен надзор, мой милый, за тобой.

Городовой!

Сведи в участок Соловья!

Там разберут, брат, эти песни!

«Бурелом», 1905, N1.

Какое-то время после разговора Маоней Талу сидел неподвижно, просто не веря в случившееся. Потом, словно очнувшись, мотнул головой, отбросив лезущие в глаза волосы и вышел из комнаты радиостанции — ему не терпелось заняться делом, о котором он столько мечтал. Шагая по просторным темным коридорам Замка к двум отведенным ему низким маленьким комнаткам, он уже составил в уме список всего, что стоит взять в дорогу. Своих вещей у него вообще было немного, так что сборы получились недолгими: запасная одежда, несколько любимых книг и бытовые мелочи без труда вошли в обычную дорожную сумку. Он сунул в кобуру свое оружие — армейскую восьмизарядную «Омегу», — добыв ее из заводской коробки. Распихав по кармашкам на ремне обоймы и засунув в сумку коробку с патронами, он огляделся, вспоминая, не забыл ли чего, прихватил ноутбук с передатчиком, закинул сумку на плечо и вышел из комнаты.

Запирая дверь, он вдруг подумал, что в последний раз видит свое уютное жилище.

И не ошибся.

* * *

Выехав из ворот Замка, Маоней обернулся. Силуэт старинной крепости, черный на фоне зари, вдруг вызвал приступ неожиданной тоски — он уже привык считать ее своим домом. Сама заря стала ярче, чем полчаса назад — ее яркость зависела от количества поглощаемой Бездной материи, и никто не мог предвидеть этих изменений.

Его открытая машина мчалась в «Золотые сады» по широченному, прямому, как луч, проспекту Революции, в это время пустому — несмотря на два века без солнца, повсюду на Уарке соблюдался старинный суточный счет времени. Вдоль проспекта, утопая в пышной черной листве скверов, возвышались угловатые массивы старинных,