"Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24 - Женя Юркина

в одном из безлюдей провалилась под пол, позорно застряв меж досок. Тогда ее вытащил Риз и, терзаемый чувством вины, что подверг ее опасности, вызвался лично доставить домой. Ей было так стыдно и неловко, что всю дорогу она промолчала и, уходя, даже не поблагодарила его. Это произошло еще на заре их совместной работы, за тем случаем последовали еще десятки опасных моментов, пережитых вместе, но такой заботы Риз больше не проявлял, раз и навсегда уяснив, что ей не нравится признавать свои слабости.

Офелия об этом не догадывалась, а потому, видя, как сложно дается ей каждый шаг, настойчиво подставляла плечо, предлагая опереться на него.

– Я пока не настолько немощная, – проворчала Илайн.

Тогда Офелия строго взглянула на нее и сказала:

– Если тебе нужна помощь, это не значит, что ты слабая.

Илайн больше не стала спорить и остаток пути преодолела, опираясь на Офелию, которая если и пожалела о своем предложении, то виду не подала.

В стенах Пернатого дома Илайн почувствовала себя намного лучше. А благодаря карте, развернутой на пульте управления, отвлеклась от мрачных мыслей.

Риз и Дарт вернулись спустя час. Они покинули безлюдя последними, убедившись, что хозяин всерьез воспринял их предупреждения и вместе с семьей отбыл, пообещав обратиться к местному домографу и следящим. Тайник в подполе по-новому раскрывал обстоятельства трагедии и бросал тень подозрений на вдову Санталь.

Теперь они знали, что имели дело с сумасшедшей.

Глава 24

Дом на крови

Флориана

В том странном месте, где она оказалась, не было ничего, кроме безмолвия и давящей тьмы. Она лежала, точно в могиле, – без движения, почти задыхаясь и не чувствуя тела, которое, быть может, уже обратилось в прах. Тревожная мысль прошла через ее сознание, как игла: кольнула – и исчезла, провалилась в вату, которой была наполнена ее голова. Единственным сохранившимся воспоминанием был хруст ломающегося дерева. Или все же костей? Медленно, по крупицам она стала собирать реальность и в открывшейся картине увидела себя лежащей на кровати, в той самой комнате, откуда пыталась сбежать. От постели пахло дегтярным мылом. Глаза щипало от слез. И пока она боролась с неподъемными веками, вкрадчивый голос утешал ее:

– Не пугайся, детка. Это все из-за лекарства.

Потом ледяная рука коснулась ее щеки, небрежным жестом смахнув слезу. Так Гаэль и поступала с ее чувствами, равнодушно и жестоко, словно бы отрицая само их существование.

– Видишь, к чему привело твое упрямство? – с укором продолжала она, нависнув над ней. – Сопротивление делает крепкими только вещи. Людей оно изводит, а потом ломает.

Флори попыталась пошевелиться, но не смогла, и от этого сделалось так жутко, что остатки сна развеялись окончательно. Она распахнула глаза.

– Летти приехала, – известила Гаэль в нетерпении. Это звучало так, будто ее самостоятельная дочь вернулась домой, чтобы проведать матушку. И лучше было так и представлять, чем думать о разрытой могиле и мертвой девочке, помещенной в хартрум. – Я оставила ее наверху, но пока боюсь побеспокоить. Думаю, мы услышим, когда она проснется. Верно?

Флори ничего не ответила и отвернула голову, позволяя слезам скатиться на подушку.

– Обижаешься, что я забрала тебя? – Гаэль старалась казаться ласковой, но в голосе все равно проступало что‑то угрожающее, предостерегающее.

– Ты выставила меня сумасшедшей.

– Ну не злись. Они сами донимали меня расспросами, и я придумала неплохую историю, правда, сестренка? – Гаэль заботливо поправила одеяло. – Нет ничего страшного в том, чтобы считаться умалишенной. Иногда это можно обернуть в свою пользу.

За тем, что она говорила, стояла история. Трагичная и неприглядная, чтобы хранить ее в секрете, запутанная и слишком долгая, чтобы рассказывать. Тем не менее Гаэль была настроена решительно. Пока хартрум молчал, у нее не находилось иного занятия, кроме как вспоминать прошлое и оправдывать им свои прегрешения. Что бы она ни сказала, Флори не желала слышать, но, прикованная к постели, не могла противиться Гаэль.

– Я была непокорной женой, – начала она, – таких обычно пытаются перевоспитать лечебницей для душевнобольных, и мой супруг поступил так же. Но ничто не могло сломить моего желания избавиться от брака. Во времена, когда женщине проще решиться на убийство супруга, чем получить развод, в ход идут любые средства.

Когда в доме завелись крысы, нашему садовнику было велено купить мышьяк. И план родился сам собой. Будь я в своем уме, то отвергла бы идею, пресекла ее на корню. А что взять с умалишенной? – Гаэль нервно засмеялась и, перейдя на полушепот, призналась: – Я подсыпала мышьяк в сахар. По утрам муж пил чай в одиночестве, на террасе. Накануне я приняла сонную одурь, предвкушая, что утром проснусь вдовой. Ах, если бы я только знала, чем все обернется.

Гаэль вдруг затихла и нервно сжала ладони, словно силясь не заплакать. Но когда она подняла глаза, в них не появилось ни слезинки, ни даже влажного блеска. Они оставались серыми и матовыми, как дым.

– Чудовищное стечение обстоятельств. В то утро к нему за стол пришла Летти. Чаю она никогда не пила, и ей сорвали ягоды в саду. Кислую ежевику, которую посыпали ядом и подали как лакомство. Если бы я только была там, чтобы отвратить это, остановить, уберечь. Но меня там не было. И пока я спала, грезя свободой, моя Летти умирала.

Ее голос дрогнул и затих. Быть может, она ждала утешающих слов или гневных проклятий в отношении тех, чье вмешательство стало роковым в этой истории. Однако Флори хранила молчание, ошеломленная правдой, что открылась ей.

Несколько минут спустя Гаэль сама вернулась к рассказу.

– Моего мужа арестовали. Он единственный, кто был рядом с Летти, когда все случилось. Я же в момент трагедии спала под действием сонной одури и могла свидетельствовать лишь о прошлом. И я рассказала все. Как боялась, что мой жестокий муж навредит Летти, и безоговорочно доверяла прислуге, не допуская мысли, что кто‑то из них способен предать нашу семью. А потом они вступились за меня, как я вступилась за них. Садовник честно рассказал, что купил мышьяк по приказу хозяина. Кухарка заявила, что злополучная сахарница всегда стояла в буфете, а пользовался ею, как и всем чайным сервизом, только хозяин. Экономка призналась, что хозяин был опечален особенностью Летти и часто срывался на меня с упреками. Вся прислуга слышала его крики и мои рыдания, когда я, доведенная до истерики, оказывалась запертой на чердаке.

Поэтому мне было ничуть не жаль, что его упекли за решетку. Подробности дела мне неизвестны. Сразу после трагедии я попала в