"Пожиратель солнца". Компиляция. Книги 1-7 - Кристофер Руоккио

– Сэр Вильгельм! – Ко мне мигом вернулся голос.

Князь Араната не мешкал, не почтил самопожертвования рыцаря. Он не поднял меч. Вместо этого сьельсин схватил сэра Вильгельма за волосы, оттянул голову, как убийца, как особо рьяный любовник. Я закричал и сделал два шага вперед, пока не вспомнил, что передо мной всего-навсего голограмма.

Слишком поздно.

Аэта сомкнул огромные челюсти на шее сэра Вильгельма.

«Как любовник, – снова подумал я. – Как вампир».

Существо вгрызалось все сильнее, и даже на голограмме я четко увидел скопившуюся вокруг клыков кровь. Глаза сэра Вильгельма выпучились, руки замолотили по плечам Аранаты. Затряслись. Обмякли. Князь оторвал клыки от жертвы вместе с ее глоткой. Рыцарь упал на спину и на бок, почти исчезнув из поля видимости. Я заметил, как рука Смайт протянулась с носилок к телу человека, так долго служившего ей верой и правдой.

Князь с залитым кровью подбородком повернулся ко мне. Кровь разительно контрастировала с его бледной как мел плотью и белыми волосами. Аэта ухмыльнулся и втянул зубы; его лицо вновь стало отдаленно напоминать человеческое. Но тут он мерзко сглотнул. Прозрачные зубы окрасились алым. Черные глаза под серебряной короной заблестели. По команде трое подручных подошли и утащили тело – я пытался не называть его «останками» – сэра Вильгельма.

Осталась лишь густая и широкая красная полоса на черном полу.

Красный и черный.

Мои цвета.

– Верните мне ребенка, Марло! – повторил Араната, наклоняясь над умирающей Райне Смайт.

Его жуткие черные глаза не выражали абсолютно ничего.

– Господин! – Танаран распростерлось у его ног. – Не убивайте эту! Остальные не представляют ценности для yukajjimn!

Оно припало лицом к полу у красной полосы, оставленной кровью сэра Вильгельма, и протянуло руки к ногам хозяина.

Араната пнул его по рукам:

– Iagga, Tanaran-kih! Iagga!

С меня было довольно. Мое молчаливое «я» – то, что с холодным и непоколебимым голосом, – выступило вперед, пнув Нобуту под колени. Руки сына князя были скованы за спиной, и он не удержал равновесия. Я поймал его за толстую косичку волос.

– Адриан, стойте! – бросилась ко мне Валка.

Но меч уже был у меня в руке. Клинок пока молчал и прятался. Я прижал активатор к груди ребенка-ксенобита чуть ниже шеи так, как мирмидонец из Колоссо перед смертельным ударом. Так, чтобы активированный клинок, минуя кость, пронзил сердце и легкое.

– Араната, отошли своих солдат на корабль. – Я отбросил титулы и вежливость. – Живо.

– Ты не посмеешь. – Вождь сьельсинов поступил так же, оскалившись.

– Еще как посмею.

– Марло не посмеет! – воскликнуло Танаран, приподнимаясь на колени и хватая хозяина за полы мантии. – Господин, он слабый. Он трус. Он не позволил другим yukajjimn обижать нас на Тамникано. Он не тронет Нобуту. У него не хватит духа.

При слове «дух» я приподнялся и вдавил противодождевую оковку рукояти в плечо Нобуты.

– Abassa! – закричал ребенок.

«Пожалуйста!»

Я сильнее ухватился за косичку, не забывая, что в миллиметрах от проектора стояла Валка и при любом резком движении сьельсин мог ее увидеть.

Нобута заплакало.

«Трус», – подумал я, и слово зазвучало во мне хором голосов, похожим на голос Братства.

Трус

трус

трус.

«При виде вражьих войск одни лишь трусы ищут ободренья»[76], – вспомнил я цитату из того, первого Марло, древнего поэта, чью фамилию и герб присвоили мои предки. В разгар сражения лишь трусы прибегают к словам. Прячутся от страха, называя это принципиальностью. Раньше я мог бы поступить так же, до прискорбного конца цепляясь за мир. Тот мальчик, которым я был в Мейдуа, на Делосе… он бы упирался целую вечность. И тот юноша, развлекавший Кэт историями у каналов Боросево, тоже. По крайней мере, попытался бы.

Но во мне снова зазвучали слова, последние слова Райне Смайт. Она как будто повторяла мне в ухо: «Не идите на уступки!»

Я вновь нашел на проекции изувеченное лицо Смайт, ее невидящий, ослепленный огнем глаз. Теперь он остекленел. Она была мертва. На самом деле мертва. Проверить я не мог, но знал, что это так. Удивительно было, как она вообще пережила взрыв.

«Она мертва, – думал я, осознавая, что это правда. – Смайт мертва».

Я оскалился.

Решился.

Нобута с хлюпающим звуком испустило дух. Все его мышцы напряглись, голубой свет вспыхнул сбоку, где мой клинок вышел из тела. Мгновением спустя я деактивировал его – отчасти от сожаления, отчасти от осознания того, что сделанного не вернуть, как будто этим я мог отменить смертельное ранение.

Араната закричал гортанным, бессловесным криком, который я услышал не только из звуковых передатчиков кабины, но и сквозь корпус корабля. Это был крик душевной боли, крик, который был понятен как ксенобиту, так и человеку.

Боль.

Любая мораль зиждется на том, что боль – это зло. Наша. Их. Всякая.

Значит, я был злым? Или всего лишь сотворил зло?

Какая разница? Я сделал то, что должен был.

«Всегда вперед и вниз, не сворачивая ни налево, ни направо».

Я отпустил Нобуту, позволил ему упасть и удариться лицом о пол проекционной будки. Сколько я простоял, притягивая к себе всю тьму этой камеры, чтобы, как плащом, укрыть ею тело у своих ног? Моя шинель сгорела в ангаре, в огне, погубившем Смайт. Мне нечем было прикрыть Нобуту, нечего было сказать. Время для слов прошло. Для переговоров – тоже.

Араната что-то выкрикнул, но я не расслышал и не понял что. Вождь указал на оставшихся пленников, на тело Смайт. Сьельсины сорвали маски и бросились к легионерам, к носилкам Смайт. Выпустили когти и клыки.

Кровь. Звуки пиршества. Один схватил руку Смайт и вырвал ее из сустава, поднял над головой, как трофей, поднес к губам и принялся рвать. Звук был ужасен, невыносим. Я увидел, как среди всего этого Араната повернулся к Танарану, своему соплеменнику, и разрубил его надвое. Сейчас я понимаю за что. Танаран клялось, что я не наврежу Нобуте. Танаран ошиблось.

Валка ругалась на родном языке.

Я выключил передатчик, чтобы не видеть князя Аранату и его сородичей.

– Меч – наш оратор! – сказал я вслух, не обращаясь ни к кому, кроме себя.

Мой семейный девиз. Перед глазами так и стояли мои фамильные цвета – красная кровь, размазанная по черному полу. Потом, когда все закончилось, я вновь увидел ее, увидел изуродованные тела легионеров и сьельсинов по всему кораблю. Красное и черное. Черное и красное.

«Всех слов красноречивее мечи»[77]. Так считали солдаты на полях сражений со дня первого рассвета над Уруком на заре времен. Так считал Техелл, обращаясь к Тамерлану этими