Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

Демид. Чёрные брюки, сшитые по фигуре, из ткани, которая стоила дороже всего моего гардероба. Чёрная рубашка, облегающая корпус так, что каждая мышца читалась под тканью, при этом ни грамма вульгарности — линия кроя шла по телу как вторая кожа, подчёркивая силуэт без демонстрации. Волосы тёмные, уложенные с той небрежностью, которая достигается тридцатью минутами перед зеркалом и дорогим стайлингом. Он сидел, закинув ногу на ногу, и в его позе была расслабленность человека, привыкшего занимать любое пространство целиком, даже чужое.

Ксюша стояла за своим столом. Короткая юбка с разрезом, блузка расстёгнута на пуговицу больше обычного — я это заметил мгновенно, автоматически, как замечал любое отклонение от привычного рисунка, и моё внимание зацепилось за эту деталь, прежде чем мозг решил, важна она или нет. Важна. Ксюша одевалась в офис одинаково каждый день — удобно, резко, с границами. Сегодня границы чуть сдвинулись, и направление сдвига указывало на стул у окна.

Она посмотрела на меня, и я прочитал в её лице сразу несколько вещей одновременно — облегчение, раздражение, решимость и что-то, похожее на вину, спрятанную так глубоко, что она сама, вероятно, не считала это виной.

— Наконец-то, — сказала Ксюша, и голос у неё звучал ровнее, чем ситуация заслуживала. — Садись. Мне нужно серьёзно поговорить.

Я посмотрел на неё. Посмотрел на Демида, который не встал, не кивнул, не поздоровался — сидел и наблюдал за мной с выражением человека, оценивающего товар на прилавке. Посмотрел на переставленный стул. Подошёл к своему рабочему столу, положил папку Карловых, опустил Чешира на столешницу, сел в кресло и откинулся назад, вытянув ноги под столом.

Чешир спрыгнул с моего стола на подоконник, прошёл мимо горшка с полумёртвым кактусом и улёгся, демонстративно повернувшись спиной к Демиду, и я почувствовал через связь волну презрения — густого, кошачьего, бескомпромиссного.

— Я увольняюсь, — сказала Ксюша.

Я выдержал паузу. Три секунды, как учили — достаточно, чтобы собеседник начал нервничать, но недостаточно, чтобы молчание стало враждебным.

— С чего вдруг? — спросил я.

Ксюша выпрямилась за столом, сцепив руки перед собой — жест, который я видел у неё в моменты, когда она говорила то, в чём до конца не была уверена, но отступать уже не собиралась.

— Демид предложил работу. Хорошие условия. Стабильная зарплата, офис, перспективы. Настоящая должность с названием, от которого не нужно краснеть, когда спрашивают «а чем ты занимаешься?»

Я молча кивнул, давая ей договорить, потому что прерывать человека, который объявляет об уходе, значит дать ему повод остаться в режиме обороны. А мне нужна была правда, и правда обычно приходит после третьего предложения, когда заготовленный текст заканчивается и начинается то, что человек чувствует на самом деле.

— Ты пропадаешь, Рома. — Голос стал тише, и заготовка кончилась. — Ты уезжаешь к Карловой и не говоришь когда вернёшься. Тебя нет полдня. Я звоню — ты не берёшь. Пишу — ты не читаешь. Я сижу здесь одна, в пустом офисе, и не знаю, ты работаешь или лежишь в канаве.

Я мог бы рассказать ей про склад, про хомуты, про бочку с кислотой и четыре миллиона. Мог бы сказать, что телефон лежал в кармане куртки, пока я сидел привязанным к стулу в помещении, от которого несло химикатами. Мог бы объяснить, почему задержался, и дать ей контекст, в котором её обида выглядела бы справедливой, понятной и объяснимой.

Мог бы. Но не стал. Потому что оправдания в ситуации, где человек уже принял решение, работают как бензин на огонь, усиливают горение и дают иллюзию, что ты пытаешься его потушить.

— Понял, — сказал я. — Что ещё?

Ксюша моргнула. Она ждала возражений. Ждала «подожди, давай обсудим», ждала вопросов «зачем тебе это?», ждала какого-нибудь признака того, что её уход меня задевает. Я видел это по её глазам, по крошечному расширению зрачков, по микродвижению бровей, которое читалось как разочарование, быстро прикрытое возвращением в режим холодной решимости.

Демид подал голос. Я ждал этого — он сидел слишком долго, контролируя себя, чтобы не вступить раньше, и его молчание было таким же продуманным, как переставленный стул.

— Давай будем честными, Крайонов. — Его голос прозвучал ровно, без нажима, как финансовый отчёт. — У неё хорошо получается с документами. Я провёл собеседование, результат меня устроил.

Я посмотрел на него — прямо, в глаза — и позволил себе улыбку. Не широкую, не весёлую. Ту, от которой люди обычно начинали чувствовать, что разговор движется туда, куда они не планировали.

— Знаю, какое собеседование. Обычно они указываются, в разделе «дополнительные мероприятия».

Ксюша покраснела, и я видел, как краска шла от шеи вверх, по скулам, до ушей — быстро, ярко, как включили лампу под кожей. Но взгляд не отвела. Стояла за столом, сжав челюсть, и краснота горела на её лице рядом со злостью, как два пожара, перетекающих друг в друга.

Демид не дрогнул. Ни мускулом, ни голосом, ни паузой. Профессиональный самоконтроль, который я видел в людях, натренированных на подавление реакций — у оперативников, у переговорщиков, у карточных игроков.

— У тебя два с половиной заказа, — сказал Демид, проигнорировав мою подколку так, будто я произнёс рецепт шарлотки. — У меня работы больше. Платить могу больше. Арифметика.

— Арифметика, — повторил я, пробуя слово на вкус. — Интересное слово для ситуации, где ты пришёл в мой офис, переставил мебель, провёл собеседование с моей сотрудницей и ждёшь, пока я вернусь, чтобы оформить кражу в мою физиономию. Арифметика. Красиво.

— Кражу? — Демид чуть приподнял бровь. Один миллиметр. Контролируемая реакция, рассчитанная на то, чтобы я увидел удивление и поверил. — Ксения — свободный человек. Она имеет право выбирать, где работать. Я предложил условия. Она согласилась. Где здесь кража?

Я откинулся в кресле и посмотрел на папку Карловых, лежащую передо мной. Кремовая обложка, тиснёный герб — лев, держащий меч, и девиз на латыни, который я пока не удосужился перевести. Внутри папки помимо документов по бутикам лежала оплата. Полтора миллиона рублей. Расчёт Виктории Евгеньевны за последнее дело, вручённый до визита на склад, до газа и хомутов.

Я открыл папку, достал конверт с деньгами и положил на стол, видимой стороной к Ксюше. Она увидела герб Карловых на обложке, и я зафиксировал, как что-то сдвинулось в её лице — зрачки расширились на долю секунды, линия рта смягчилась, и по всему корпусу прошла волна, похожая на сомнение, тяжёлая, медленная. Герб Карловых означал серьёзные деньги. Серьёзные связи. Серьёзное будущее агентства.

— С финансами у агентства другая история, — сказал я. — Карловы рассчитались. За дело полностью. Полтора миллиона. Бутики —