Государевъ совѣтникъ - Ник Тарасов

— Мы не бежим. Мы не прячемся. Мы переходим в контратаку.

Я сунул ему под нос рисунок.

— Смотрите. Внимательно смотрите.

Он прищурился, вглядываясь в линии при тусклом свете печи.

— Это… пуля? — неуверенно спросил он. — Но она странная. Длинная. И с ямкой внизу.

— Это не просто пуля, — я понизил голос до заговорщицкого шёпота. — Это наш с вами страховой полис. Это, Николай Павлович, смерть любого врага на дистанции в восемьсот шагов. Это оружие, которого ещё нет ни у одной армии мира. Ни у Наполеона, ни у англичан. Только здесь. На этом грязном листе бумаги.

Я видел, как в его глазах загорается интерес инженера, интерес творца, перекрывающий страх.

— Мы создадим это, — я ткнул пальцем в чертёж. — Мы сделаем штуцер, который будет стрелять быстрее, чем солдат успеет перезарядить обычный мушкет, и бить так точно, что можно будет сбить яблоко с головы генерала… ну, скажем, Ламздорфа.

При упоминании фамилии воспитателя его губы тронула злая усмешка.

— Когда мы это сделаем, когда я положу этот винтовальный ствол на стол вашему брату Императору… — я выдержал паузу. — Ламздорф ничего не сможет мне сделать. Никто не посмеет тронуть человека, который даёт Империи абсолютное оружие.

Я положил руку ему на плечо. Теперь уже мягко, по-отечески.

— Меня перестанут считать расходным материалом, Николай. Я стану стратегическим активом. А активы не убивают. Их охраняют. Как зеницу ока.

Он посмотрел на чертёж, потом на меня. В его взгляде появилась взрослая, решимость. Он понял правила игры.

— Стратегический актив… — повторил он медленно, пробуя слова на вкус. — Значит, ты не уедешь?

— Я остаюсь. И мы с вами, Ваше Высочество, сейчас устроим такую промышленную революцию, что у Ламздорфа фуражка на затылок уедет. Вы со мной?

Он выпрямил спину. Несмотря на нелепые грязные носки и расстёгнутую рубашку, передо мной снова стоял будущий Император.

— Я с тобой, Максим.

Глава 12

Интерлюдия.

Император Александр I Павлович не любил сквозняки, глупых генералов и когда от него что-то скрывают. В последние дни в Зимнем дворце было в избытке и первого, и второго, и, что самое тревожное, третьего.

Двор готовился к отъезду Государя. Кареты смазывались, подорожные выписывались, фрейлины паковали шляпные картонки, создавая суету, сравнимую с переселением небольшого уездного города. Официальной причиной задержки называлась бюрократическая волокита с учреждением новой Лейб-гвардии Дворянской роты — проекта важного, призванного ковать офицерский костяк из юных недорослей.

Но Александр лгал. Лгал привычно, виртуозно, с той очаровательной светской улыбкой, за которую в Европе его прозвали Сфинксом.

Он остался не из-за бумаг. Он остался, потому что его охотничье чутьё подавало сигнал тревоги.

Император стоял у высокого окна своего кабинета, глядя на серую, закованную в гранит Неву. Руки его были сцеплены за спиной, пальцы нервно перебирали батистовый платок.

— Значит, немец? — тихо спросил он, не оборачиваясь.

В глубине кабинета, почти сливаясь с полумраком бархатных портьер, стоял человек. Без эполет, в скромном вицмундире без знаков различия. Это был не министр и не генерал. Это была личная Тень императора — граф Аракчеев, выполнявший поручения, которые нельзя было доверить никому.

— Так точно, Ваше Величество, — голос графа был сух и бесстрастен, как шелест страниц в архиве. — Максим фон Шталь. Документов при себе не имеет, утверждает, что ограблен разбойниками под Нарвой. По штату числится истопником и смотрителем каминов во флигеле Великих Князей.

Александр усмехнулся своему отражению в темном стекле.

Истопник.

Неделю назад, на смотре, его брат Николай — этот затравленный волчонок, который раньше боялся собственной тени и при виде Императора впадал в ступор, — вдруг заговорил о фашинах и апрошах. Заговорил не заученными фразами из устава, а с пониманием сути. В его глазах Александр увидел не страх, а мысль. Дерзкую, инженерную мысль.

Это было превращение, достойное Овидия. И Александр слишком хорошо знал своего брата и тем более генерала Ламздорфа, чтобы поверить, будто это чудо педагогики совершил старый прусский солдафон.

— Что удалось узнать? — Александр отошёл от окна и сел в кресло, жестом позволив Тени приблизиться.

Аракчеев положил на стол тонкую папку.

— Личность крайне любопытная, Ваше Величество. Появился из ниоткуда. Сначала его приняли за беглого или юродивого. Но потом… — граф раскрыл папку. — Он перестроил печи в северном крыле. Карл Иванович, управляющий, божится, что расход дров упал втрое, а тепла стало больше. Говорит, использовал какую-то «хитрую немецкую тягу».

Александр кивнул. Экономия дров — это хорошо, но это дело хозяйственное.

— Дальше интереснее, — продолжил Аракчеев. — Вы помните болезнь Великого Князя Николая Павловича на прошлой неделе? Горячка, бред.

— Помню. Виллие докладывал, что спас брата кровопусканием и молитвами.

— Виллие лжёт, — спокойно произнёс Аракчеев.

Бровь Императора слегка приподнялась. Обвинить лейб-медика во лжи — это серьёзно.

— Мои люди опросили слуг. Ночных сиделок. Прачек. Картина складывается иная. Когда Яков Васильевич уходил спать, этот «истопник» проникал в покои. Он открывал окна, проветривая помещение…

— Открывал окна больному в жару? — удивился Александр. — Это же верная смерть по всем канонам.

— И тем не менее. К утру жар спадал. Он поил его отварами, запрещал ставить горчичники. Фактически, Ваше Величество, он выходил Николая Павловича вопреки лечению ваших врачей. Мальчик выжил не благодаря Виллие, а благодаря этому Максиму.

Александр побарабанил пальцами по столешнице. Спас жизнь. Это уже не просто «интересно». Это создает узы, покрепче кровных.

— И, наконец, обучение, — Аракчеев достал последний лист. — Часовые докладывают, что часто видели свет в котельной по ночам. Великий Князь сбегал туда. Они чертили. Спорили. Строили какие-то модели из мусора. Солдаты слышали слова: «рычаг», «баллистика», «гальванический ток».

Император прикрыл глаза. Картина сложилась.

В подвале Зимнего дворца завелся прогрессор. Человек, который не просто чистит трубы, а чистит мозги. И мозги не кому-нибудь, а будущему Наследнику (Александр прекрасно знал, что Константин престола не примет, и трон светит именно Николаю).

Александр протянул руку к другой бумаге, лежавшей на краю стола. Это был донос от Ламздорфа. Написанный истеричным слогом, он пестрел словами «развращение», «чернокнижие», «губительное влияние простолюдина», «подозрение в шпионаже». Генерал требовал выслать, наказать, уничтожить.

Император брезгливо взял письмо двумя пальцами, словно дохлую мышь, и бросил в камин.