Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

наступление и в неделю захватил Северную Таврию. Освободил, как пишут врангелелевские газеты. По сути, произошел разгром, чего уж от себя-то скрывать. Одних пленных врангелевцы взяли более десяти тысяч, множество разного рода трофеев.

И тут Врангель сказал — стоп!

— Почему? — не унималась Крашеная Выдра.

— В голову к нему я заглянуть не могу, но думаю, он не хочет повторять ошибки Деникина. Москву взять, конечно, заманчиво, но шансов никаких. А вот остановиться, укрепиться и пополнить армию, это возможно.

— Как же он ее пополнит? — спросил Жираф.

— Как обычно пополняют. Мобилизация населения, вовлечение пленных. По имеющимся данным, с ними, с пленными, обращаются хорошо, дают отдохнуть, и усиленно агитируют вступить в Русскую армию — так теперь Врангель называет армию Добровольческую.

— А если не вступят — расстреляют?

— Нет. Отправят на строительство железной дороги. Трудовые батальоны.

— Они там железную дорогу строят? — удивился Жираф.

— Строят. К Бешуйским копям, где добывают уголь. Потому многие выбирают воинский путь. Тут и мундир красивый, и довольствие по первому разряду, и даже деньги выплачивают, для расчета с населением, и вообще. Немного, зато настоящие, деньги.

— Это какие такие настоящие? — заинтересовался Кабан.

— Серебро. И военнослужащие, и служащие гражданские получают не бумажки, а звонкую монету.

— Откуда же у Черного Барона звонкая монета? — задал резонный вопрос Фазан.

— Сие тайна глубокая есть. Не знаю, да и никто не знает. Кстати, его теперь зовут не Черным Бароном, а Серебряным, серебра у Врангеля много, миллионы, и это хуже всего.

— В каком смысле — хуже всего? — это опять Крашеная Выдра.

— Большевики, берите шире, марксисты, утверждают, что главное в экономических отношениях — иметь прочный фундамент. А остальное-де приложится. Базис надстройку определяет. На занятых территориях Русская Армия расплачивается с населением — серебром! В отличие от армии Красной, которая ничем не расплачивается. Ну, и крестьяне, по своей отсталости и низкой сознательности, считают, что серебро в семь раз лучше, чем ничего.

— Почему в семь? — не поняла Крашеная Выдра.

— Это они так шутят, мужички. Народный юмор.

— Ах, юмор… Смешно, — мрачно сказала Крашеная Выдра.

— Смешно, да не до смеха. Весть о добрых и щедрых врангелевцах бодрым шагом идет по России, и мужички начинают чесать затылки — может, и неплохо было бы вернуть старые времена, когда пуд пшеницы стоил рубль — но серебряный рубль? А Врангель ещё и закон принял, земельный.

— Как «Декрет о земле»? — спросила Таня.

— Вроде него, но заманчивее. В большевистском декрете земля объявляется собственностью государства, а крестьянам даётся в пользование. По Врангелю же земля объявляется собственностью крестьянина, с правом распоряжаться по своему усмотрению и самой землёй, и урожаем. Никакой продразверстки! Урожай — твой, и никак иначе. Хочешь — сам ешь, хочешь — продавай по рыночной цене. Малосознательным мужичкам сейчас это нравится, а к осени будет нравится ещё больше.

— Почему к осени? — продолжила спрашивать Таня. У её родителей прежде была усадебка, сто десятин пашни, и остального понемножку, леса, луга, даже пруд был, и она считала себя знатоком сельского хозяйства.

— Засеяли-то мужички много меньше, чем прежде. Чего, решили они, стараться, если всё отберут продразверсткой, засеем только-только, чтобы себя прокормить, да на семена. Только продразверстка никуда не делась, армию кормить нужно? Необходимо! Пролетариат кормить нужно? Нужно. Совслужащим паек нужен? По третьей категории. Остальные как хотят, а этим пропитание следует обеспечить. И постараются, не сомневайтесь. Изымут всё, и то, что на собственный прокорм, и то, что на семена. Тогда Врангеля будут встречать хлебом-солью, если хлеб-соль ещё останутся.

Потому Троцкий считает жизненно необходимым покончить с Врангелем ещё летом. А барон, как вы понимаете, с этим решительно не согласен, и старается укрепиться в Крыму, дождаться осени, или даже будущей весны, и ужо тогда ударить.

— А он сможет — укрепиться? — осторожно спросил Жираф.

— Он вернул в строй множество офицеров, сейчас их тридцать тысяч, и двадцать — в тыловых службах. Если каждый фронтовой офицер поведет в бой взвод нижних чинов, получится огромная армия. Вопрос лишь в том, найдется ли достаточное число нижних чинов.

— Но ведь их нужно вооружить, обмундировать, накормить и научить, не так ли? — это Милый Котик.

— Судя по данным разведки, у Врангеля появились неучтенные нами возможности. У него уже более сотни танков, столько же аэропланов, две или три тысячи орудий, тысяча пулеметов, о винтовках и не говорю. И пуль, и снарядов — не жалеют. Учиться, учиться и учиться — вот лозунг Русской армии. Учиться побеждать. И офицеры стараются, учат. Вот выучат по науке солдат, тогда и пойдут на Москву.

— Военлёта запросто не выучишь, — подал голос хозяин.

— Иностранцы у него в военлётах. Германия, Австрия, даже десяток турок есть. А на танках — негры! «Черные пантеры»! И ещё вот что… военлёт один, красный, взял, да и перелетел к Врангелю. Они, военлёты, народ ненадежный, а возможностей много. Троцкий, вестимо, разгневался, и пригрозил расстрелять за каждого перебежчика двух человек из отряда, — Игуан осушил уже четвертую рюмку, и теперь вытер рот тылом кисти. Захорошел Мишенька.

— И что? — спросила Крашеная Выдра трагическим, полным нехороших предчувствий, голосом.

— И на следующий день к Врангелю перелетел весь отряд! Их у Красной Армии и без того мало, аэропланов, а стало ещё на восемь меньше. Миронова — отряд был в подчинении у Миронова, — Троцкий хотел расстрелять, но ограничился неделей ареста. За эту неделю к Врангелю перебежало три эскадрона красных казаков.

— Перескакало, — поправил Фазан.

— Можно и так выразиться. Но в документах — перебежало. Как учит марксизм, если в одном месте убыло — в другом прибыло. И теперь летуны сбрасывают на головы бывшим товарищам…

— Неужели бомбы? — ахнул Милый Котик.

— Хуже. Листовки. Мол, переходите к нам, не пожалеете, что вам помирать за Троцкого? А поскольку Красная армия во многом крестьянская, и крестьяне понимают, каково ныне мужику живется, всё это… — Игуан на несколько мгновений замолчал, решая, что сказать, — всё это нужно принимать серьёзно.

Иванов тем временем разлил по рюмкам остатки самогона.

— За победу! За нашу победу! — сказал он заключительный тост.

Как не выпить за нашу победу?

Выпили.

Дальше пошел разговор бестолковый, обо всём и ни о чём, и он ушел по-английски,