Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

скрипели под ногами, и сквозняк гулял по пролетам. Он прошел длинным коридором, где на обоях расплывались темные пятна сырости. Из комнаты Ивановых доносились голоса. Они были приглушенные, воркующие. И смех. Этот смех внушил надежду: не чай они пьют! Смеялись здесь редко. Настоящим смехом, а не истерическим хохотком. Что-то там происходило. Что-то, что подняло усталых людей со своих коек и заставило их смеяться. Он остановился перед дверью. Из щели пахнуло теплом, смолой «Высоцкого» и вдруг — тонким, невозможным, забытым ароматом цветов. Пахнуло ветром с далекого Юга, палубой парохода, идущего к невидимому берегу. Он толкнул дверь и вошёл.

— Проходите, проходите, — поприветствовала его хозяйка, — место вас заждалось.

Он лёгким наклоном головы поблагодарил Машу Иванову и бочком-бочком сел в углу стола. Он давно, ещё с подпольных времён, выработал привычку оценивать весёлые компании — сколько, кто и где, намечать пути быстрого отхода, и устраиваться за столом так, чтобы не застали врасплох, крепкий тыл — залог свободы. Но у Ивановых собрались люди знакомые, «свои», удара в спину от которых он не ждал. Не принято бить ножом, ли свинчаткой или просто кулаком. Другое дело — сочинить злой стишок или пустить гнусный слушок, это запросто, это с давних времён заведено, но доносов пока не пишут. Хотя есть предчувствие, что скоро начнут.

За столом сидели пятеро, он — шестой, хозяйка и Адель же не садились, а, подобно птичкам колибри, порхали вокруг гостей. Обещанного гостя пока не было, как не было и самого Иванова, но никто не волновался. Придут. Или не придут. Мы-то здесь, а это главное.

Адель поставила перед ним чашку с чаем, и отдельно — две карамельки. Прежде конфеты лежали в общей вазочке, но после того, как известный поэт ополовинил ту вазочку, набив конфетами карманы, этот обычай позабыли. Правда, поэту тоже набили, но не карманы, а физиономию, но осадок остался.

Заварочный чайничек в руки тоже не давали, как можно, особенно если заваривали чай, а не сушёную морковку. Сушёная морковка, впрочем, тоже была на учёте, в пайке — четверть фунта на месяц.

Он взял карамельку, повертел в пальцах. Фантик был бумажный, с каким-то довоенным рисунком — полевая артиллерия, колёса, дымок. Сейчас такие не печатают, да и сахар теперь не тот. Положил конфету в карман — на потом. Чай был умеренной крепости, с привкусом жасмина, действительно, подлинный Высоцкий. Но он не был поклонником чая. Грог, адмиральский грог — вот достойный напиток, да только где уж нам уж…

— А он интересный, этот гость, — щебетала Адель, поправляя на столе салфетки, — говорят, с поездом Троцкого приехал, специально посылали, книгу написать. Вы, Александр Степанович, ведь тоже пишете?

— Пишу, — ответил он и подумал: зачем я это сказал? Теперь начнутся разговоры о литературе, о том, что нынче не печатают, а если печатают, то не то, и кто кого переживёт. Устал он от этих разговоров.

Маша Иванова, интересная женщина второй молодости, подбавляла кипяток из большого медного чайника. Делала она это торжественно, с лёгким наклоном корпуса, будто служила обедню. В комнате пахло тем особым петроградским духом, который вбирает в себя обои, запах дореволюционных папирос, и почему-то герани, хотя герани у Ивановых не было.

Разговор за столом шёл о наступлении Врангеля.

— Мелитополь, Екатериновка, Каховка, Марков, Дроздов, Миронов, — названия звучали как заклинания ярмарочного гипнотизёра. Следите за карманами!

Последнее его не пугало — в карманах было пусто. Рублей четыреста или пятьсот, совзнаками. Спички вчера были по двести рублей за пучок, а в пучке — три штучки, так что шесть спичек можно было бы и купить. Шесть спичек — хорошее название для рассказа, да только кому они нужны сейчас, рассказы?

Как только он подумал о рассказах, тема за столом перешла от военной к производственной: куда, что и почём удалось пристроить за последнее время. Разговоры неутешительны — не было спроса на литературу, особенно на Литературу, ту, что с заглавной буквы. Стихи тоже не берут…

— Как же не берут, очень даже берут, — сказал Кабан (Александр Степанович привык давать знакомым клички животного мира, для конспирации). — Вот, к примеру, — он поднялся, вытянул вперёд правую руку и начал читать:

— Гей, стальные резервы!

Звонче чеканьте шаг!

Слава тем, что поднимут первыми

Над Варшавою рдяный флаг!

Довольно панам панить!

Красная Армия, иди —

Восстаниями

Озарять свои пути!

Эй, крестьянин!

Рабочий!

Слушай!

Довольно с шляхтою жить,

Поднимайся дружно

Эту чёрную свору бить!

Дикция у Кабана была прескверная, но все слушали внимательно. По окончании Жираф спросил:

— Где ж вы, батенька, откопали этакое… — он пошевелил толстыми пальцами, не решаясь сказать крепкое словцо.

— Это что! Вам стихи? Их есть у меня, — и Кабан продолжил:

По Европе мы одни, едины,

Все работаем на всех:

Те у плуга, эти у машины, —

На фронтах — успех.

Хлеба мало, будет хлеба много,

Только рук не покладай, —

Мы не выпросим его у Бога,

Не протянем рук: «подай».

Мы сильны, ещё сильнее будем.

Эй, товарищи, вперёд!

За станки, плуги, штыки —

В полёт!

Всё организуем, всё добудем!

Кабан поклонился и сел. Поклон вышел смешной, потому что Кабан был человеком тяжёлым, неповоротливым, и когда он кланялся, живот его упирался в край стола, отчего чашки жалобно звякнули. Адель испуганно придержала блюдце перед Кабаном, в котором, которых, впрочем, карамелек уже не было, одни фантики.

— Так откуда же у вас это чудо? — не отставал Жираф.

— Эти стихи опубликованы в газете, — ответил Кабан.

— Какая же газета решилась на сей подвиг?

— «Правда».

— «Правда»? А, тогда понятно. Но я не читаю большевистских газет, мой друг.

— Так ведь других-то нет!

— Вот никаких и не читаю, — и Жираф победно и с вызовом оглядел сидевших за столом. Вольнодумство былых времён, сегодня ещё допустимое, а завтра — как знать.

Жираф был высок, сутул, носил пенсне на чёрном шнурке и постоянно теребил бородку, которую называл «аппендиксом цивилизации». Он считал себя либералом, но либерализм его выражался главным образом в том, что он громко негодовал по любому поводу, и обещал уехать в Финляндию, однако не уезжал, потому что не на что.

— И напрасно, — вступил в разговор Фазан. — Если не будешь читать газет, тебя читатели могут быстро перерасти.

— Метр девяносто три, попробуй