Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

стеллажи, та же шаровая краска, облупившаяся на углах, те же аккуратно сложенные полотняные мешки. Только цвет их был иным — не красным, кричащим о дешевизне, а белым, чистым, как саван, как первый снег, выпавший на грешную землю.

Семён уже без команды снял со стеллажа мешок. Мышцы его напряглись, он оценил вес опять же в два пуда, но на этот раз в его движении не было разочарованной небрежности, была почтительная осторожность. Он развязал горловину, достал мешочки поменьше, и тоже развязал.

Серебро!

В желтом конусе света оно вспыхнуло мягко, лунно, не так нагло, как золото, но с достоинством, присущим благородному металлу. Рубли, полтины, гривенники — все как новенькие, на рублях и полтинах четкий профиль свергнутого и убитого императора. Казалось, монеты отчеканены только вчера. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и, казалось, излучали собственный, холодный и чистый свет, впитывая и отражая пламя керосиновой лампы.

Горыныч быстро произвел в уме расчет. Мешок в два пуда — это три тысячи рублей. Взять двадцать пудов — это тридцать тысяч! Уже сумма! Не та унизительная мелочь, которую стыдно везти в комитет. Эти деньги можно потратить не на полезных идиотов, конечно, не на их брошюрки и бесконечные споры до хрипоты. Эти деньги пойдут на продажных офицеров — на тех, у кого в петлицах тускло блестит золото погон, а в душе — ржавчина страха перед завтрашним днем. Генерала, может, и не купишь за тридцать тысяч, генералы нынче дороги, как хорошие скакуны, а поручиков, так целый пучок. Можно купить целый взвод поручиков, с их амбициями, долгами и тайным желанием оказаться на стороне победителей.

Глава 10

(окончание)

Семён уже начал разворачивать баулы, холст шуршал, как крылья летучей мыши, но товарищ Горыныч остановил его движением руки. Рука взметнулась и застыла в воздухе, как регулировщик на перекрестке судеб.

— Ищите третье хранилище!

Логика была проста и неумолима, как всемирное тяготение. Нашли медь, мужицкие деньги. Нашли серебро — деньги людей позажиточнее. Должно быть и золото! Оно должно быть где-то здесь, в этом каменном лабиринте, спрятанное ещё глубже, ещё надежнее. Золото — это сердце банка, его последняя тайна. Если ассенизационную бочку наполнить золотом — не всю, конечно, не выдержит бочка такого веса, железные обручи лопнут, как гнилые нитки, и Карагеза не выдержит, старая скотинка просто ляжет посреди мостовой и откажется дышать, — но хотя бы сорок пудов, поднатужимся, осилим. Сорок пудов золота — много, это очень много. Во-первых, сильно ослабит врангелевцев, вырвет у них финансовый хребет. А, во-вторых, сильно укрепит Красную Армию, накормит ее, оденет, даст ей патроны. Материальное диктует духовному, базис определяет надстройку — эту истину товарищ Горыныч помнил ещё по Лонжюмо, по тем душным вечерам в маленькой аудитории, где Ленин, щурясь, чертил мелом на доске схемы мироздания, а он, тогда ещё молодой и восторженный, впитывал каждое слово, как сухая земля впитывает весенний дождь.

Искали — и нашли. Это было неизбежно. Главное — задать курс верный, почувствовать направление, в котором спрятан главный секрет. Базилевич, словно ищейка, обнюхивал стены, простукивал их костяшками пальцев, прислушиваясь к тому, как звучит пустота. И пустота отозвалась — не сразу, а после долгих поисков, в углу, за грудой пустых деревянных ящиков, пахнущих стружкой и мышами. Там обнаружилась ещё одна дверь, почти незаметная, сливающаяся со стеной.

Тут уж замок был из самых серьёзных — творение сумрачного германского гения, где каждый штифт, каждая пружинка знали свое место и держались за него с упрямством баварского крестьянина. И дверь стальная, в три дюйма толщиной, холодная на ощупь, как лоб мертвеца. Но нет преград, которых не одолеет большевик! Эта мысль, простая, как молот, придавала сил. Базилевич работал молча, сосредоточенно, а остальные стояли, едва дыша.

Одолел. Он вытер пот со лба рукавом, оставив на коже грязный след, похожий на боевую раскраску. Потянул дверь на себя — она пошла тяжело, с низким, гудящим звуком, словно открывался вход в древнюю гробницу. Из проема пахнуло странно. Жаром пахнуло. Тем самым жаром, который исходит от раскаленной докрасна чугунной плиты, когда на нее плеснешь водой и она шипит, отплевываясь паром. Пахнуло так, как пахло в детстве, когда мать, большая, теплая, вечно уставшая, готовила обед на всю огромную семью — на отца, угрюмого и молчаливого, на трех сестер, похожих на испуганных птиц, на двух братьев, вечно драчливых и голодных, и на него самого, вихрастого мальчишку, который ещё не знал, что станет товарищем Горынычем.

Показалось, конечно. Нет никакого жара. Может, следствие удара молнией? Гроза там, наверху, продолжала бушевать, но в сам банк молнии больше не били, и волосы у Базилевича и Семёна давно обрели прежний вид — улеглись смирно, как прибитая дождем трава. Но что-то в воздухе изменилось. Он стал гуще, тяжелее, словно они были не в банке, а перенеслись на несколько веков назад, в те времена, когда здесь, на этих каменистых берегах, горели жертвенные костры и древние боги принимали дары от смертных.

Товарищ Горыныч прошел в третье хранилище первым. Таков был его долг — идти первым, принимать на себя все неожиданности, будь то пуля, обвал или нечто худшее, чему нет названия в человеческом языке.

Хранилище ли?

Комната была тех же размеров, что и предыдущие, квадрат, отмеренный безжалостной рукой архитектора, но какая-то иная. Никаких стеллажей, голые стены, на которых свет «бычьего глаза» не находил ни единой полки, ни единого гвоздя. Но в самом центре, словно черное сердце этого каменного куба, располагалась чугунная оградка, высотой по пояс, с витыми прутьями, отливающими синевой. А за ней угадывался провал — винтовая лестница, уходившая вниз, в такую густую, почти осязаемую тьму, что свет лампы не проникал в нее, а словно всасывался, исчезал бесследно, как вода в водостоке.

— Подземное хранилище? — сказал Семён, и голос его прозвучал слишком громко в этой пустоте, но эхо, вместо того чтобы вернуться, упало вниз и умерло там, не родившись.

— Возможно, — с явным сомнением ответил Базилевич.

Антон же хранил молчание. Его молчание было особым видом речи — речью человека, который давно понял, что слова ничего не меняют, а меняют только пули. Он только положил руку на рукоять «нагана», и металл под пальцами был тем единственным, чему он доверял.

Все трое смотрели на товарища Горыныча. Три пары глаз — вопросительные, выжидающие, напряженные.

— Я иду первым, — сказал он, и голос его не