Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

— А чего это вы здесь делаете, господа хорошие? — спросил сторож. Ну, какой он сторож, под стать замкам, ему здравомыслящий человек доверить может разве что ведерко с мусором, да и то с оглядкой: вынесет ли, не упадет ли по дороге? Старенький, пьяненький, хлипкий — он стоял, покачиваясь, как тростинка на ветру, хотя ветра в коридоре не было. И оружия никакого при нём — даже палки. Руки его были пусты, если не считать невидимого груза прожитых лет и выпитой водки. Разило от него сивухой, впрочем, крепко, но с благородной кислинкой виноградной косточки. Домашняя виноградная водка, это не казенная «белоголовка», нет. Это напиток, в котором ещё живет дух солнца, заточенный в бутыль прошлой осенью.

— Экспроприируем экспроприаторов, — сказал товарищ Горыныч. Он долго тренировался, стараясь выговорить эти слова без запинки, заучивал, как заучивают заклинание против злых духов. Заучил, и при всякой возможности произносил, наслаждаясь их весом и солидностью.

— Чего-чего? — старик приложил ладонь к уху, похожему на сушеный абрикос.

— Грабим награбленное, старик. Забираем у буржуев то, что они украли у народа.

— А… — махнул рукой сторож. Рука описала в воздухе кривую, как падающий лист, и бессильно упала. — Суета сует. Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Родится человек, умрет человек, а деньги как лежали, так и лежать будут. Только переходят из рук в руки, как… как эта… — он не нашел слова и икнул.

Он сделал шаг вперед, и все напряглись. Но сторож просто лег на ковровую дорожку, шедшую по мраморному полу, просунул ладошку под щёку, сморщенную, как печеное яблоко.

— Не будите, утром сам проснусь, — закрыл глаза и засопел в три завёртки, словно маленький, но очень старательный кузнечный мех.

Антон вопросительно посмотрел на товарища Горыныча. В его взгляде читался простой вопрос, без философии: прибрать? Он уже представлял, как мягко шагнет к старику и как тихо хрустнут позвонки, словно сухие ветки в костре.

— Пусть спит, — ответил товарищ Горыныч. В этом решении не было милосердия, был голый расчет. Труп сторожа — это шум, это возня, это лишний след. А спящий пьяница — это просто часть интерьера, как чучело медведя в ресторане. Проснется завтра, и ничего не вспомнит. А хоть и вспомнит, что с того.

И тут Базилевич, не замечая всей этой сцены, одолел замок. Щелкнуло, и дверь в хранилище, повинуясь легкому толчку, отошла с тихим, уважительным вздохом, выпуская наружу запах старой бумаги, металла и ещё чего-то неуловимого — запах времени, законсервированного в темноте. Дверь была солидная, дубовая, со стальными накладками, но опять же — не для банка. Такую ставят в подвал винодела, чтобы хранить бутылки с урожаем 1897 года, а не в финансовое учреждение.

Хранилище не потрясало. Оно было простым, даже унылым. Никаких тебе стальных сейфов с медными ручками, блестящими, как самовары. Никаких бронированных комнат с зеркальными стенами, где отражается жадный блеск в глазах. Совсем простое хранилище. Металлические стеллажи, выкрашенные казенной шаровой краской, облупившейся на углах, и на них аккуратно, с какой-то крестьянской бережливостью, лежали холщовые мешочки красного цвета. Красные, как запекшаяся кровь. Красные, как флаг над баррикадой. Но когда свет упал на них ближе, стало видно: это не цвет революции, это цвет дешевой краски, которой метят кули с овсом.

Семён, повинуясь жесту товарища Горыныча, короткому кивку, похожему на удар топора, положил баулы на пол. Холст глухо шлепнулся о камень.

Он приподнял один мешок.

— Пуда два, чуть больше, — сказал он, словно прикидывая вес поросенка на базаре.

— Развяжи.

Семён развязал. Тесьма поддалась легко, и горловина мешка раскрылась, как пасть дракона на приеме зубного врача. Внутри — десять маленьких мешочков, уложенных тесно, как селедки в бочке. Он развязал и маленькие, и в свете лампы тускло, угрюмо, почти виновато блеснуло.

— Медь, — разочарованно произнес он, и в голосе его было столько горечи, словно он ожидал найти там звездную пыль, а нашел земной прах.

Ну да. В маленьких мешочках — по десять рублей медью. Скучные кругляши с двуглавыми орлами. В двухпудовом мешке — сто рублей. Товарищ Горыныч быстро прикинул в уме, и мысль его работала как арифмометр, щелкая костяшками разочарования. Денег здесь много, пусть и меди, но сколько они смогут унести? Если в два захода, пудов двадцать, максимум тридцать. То есть тысячу, полторы тысячи рублей. Конечно, тысяча рублей медью тоже деньги, для мужика целое состояния, но для них… Партии нужна не одна тысяча, а больше. Много больше. Стало ясно, почему и двери, и замки, и сторож — на фу-фу. Медь большего не стоит.

— Должна быть другая кладовая, — сказал Базилевич. Голос его был спокоен, даже доволен. Для него это была загадка, а он любил загадки. Он потер руки, согревая пальцы для новой работы. — Непременно должна быть. Семён, посвети!

— Здесь! — сказал он вскоре, и голос его, обычно глухой и будничный, дрогнул той особой, счастливой дрожью, какая бывает у гончей, взявшей след. Правда, гончие не говорят, но — дрожат, да.

В стене была дверь, малоприметная, если не вглядываться, то и не увидишь.

Базилевич отступил на шаг, оглядел стену с видом художника, оценивающего холст. Потом, словно фокусник, достал из своей потертой кожаной сумки «малый джентльменский набор» — свертки с инструментами, каждый на своем месте, в специальном кармашке, протертом до блеска от частого использования. Он разложил их перед собой на полу, и в свете лампы они блеснули, как хирургические скальпели, зажимы и пинцеты перед сложной операцией. И дверь оказалась блиндированной — с листами вороненой стали, с заклепками, похожими на оспины на лице ветерана. Это внушало надежды: неспроста она такая. За такими дверями не прячут медяки и не хранят старые бухгалтерские книги.

Он провозился с замком уже минут пять. Пять долгих минут, в течение которых тишина подвала наполнялась лишь металлическим поскрипыванием, шорохом дыхания и далекими, словно из другого мира, раскатами грома. Семён светил ему, затаив дыхание, и тень от его руки с фонарем дрожала на стене, как черное пламя. Наконец, замок сдался с тяжелым, утробным щелчком — звуком, похожим на вздох облегчения, испущенный самой дверью.

За дверью было второе хранилище. С виду — копия первого, словно отражение в мутном зеркале. Те же металлические