Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

Бывает, два часа от батарейки работают, а бывает, на десять минут только хватает, мигнет и умрет, оставив тебя в кромешной тьме с врагами или с пустотой. Потом, в будущем, придумают вечную батарейку, как придумают летающие автомобили и города под стеклянными колпаками. Но мы живем не в «потом». Мы живем в «сейчас». В этом душном, грозовом «сейчас», где каждый шаг может стать последним, и где керосиновая лампа честнее лампочки накаливания.

Они пошли дальше, звук шагов гасил пыльный ворс коридорной дорожки. План начертил Базилевич. Он ещё до войны, в четырнадцатом году, имел виды на Азовский банк. Он готовился тщательно, как художник готовится к главной картине своей жизни: изучал толщину стен, расположение сейфов, привычки прислуги. Да не сложилось тогда — попал на каторгу по другому, совершенно глупому делу с поддельными векселями. Но на каторге он встретил настоящих людей, большевиков, и поставил свой талант медвежатника на службу Революции. И потому Базилевич шел впереди, рядом с ним, с товарищем Горынычем. Не как равный, но как особо ценный инструмент.

Чуть позади, мягко ступая, шел Антон. У каждого в этой ночной симфонии своя роль, своя функция, своя партитура. Антон прежде разъезжал по ярмаркам, от Курска до Одессы, с коронным номером: в подкинутую вверх шапку стрелял из нагана. Успевал сделать семь выстрелов, и семь же раз попасть, разрывая материю в клочья под восторженный рев толпы. Стрелял в свою, ярмарочную, дешевейшую, но зрители, подозревая подвох, подсовывали свои, и сколько шапок перепортили! Теперь другое. Теперь он не по шапкам стреляет. Его револьвер быстр, точен и беспощаден, как сама судьба, заглянувшая в темный коридор. Если из темноты выступит охрана, палец сам нажмет на спуск. Это будет продолжение ярмарочного номера, только без зрителей в тишине.

И замыкал движение Семён. Даром, что из студентов, а силища в нем была медвежья, звериная, унаследованная от дедов-бурлаков. Может перекреститься двухпудовой гирей и не запыхаться, может разогнуть подкову и согнуть рубль. Сейчас он нес на себе семь баулов, сложенных в восьмой. Пустые, они не тяжелые — грубый холст, пахнущий складами и мышами. Но скоро, очень скоро, они наполнятся монетами, и тогда Семён потащит на своем горбу целое состояние, не проронив ни стона. Они все потащат.

Они прошли коридором. Тени на стенах, отбрасываемые «бычьим глазом», плясали безумный танец. Зашли в операционный зал. Здесь воздух был другим — стоялым, пропитанным запахом чернил, старой бумаги и особой, банковской пыли, состоящей из микрочастиц человеческих надежд и отчаяния. Высокий потолок терялся во мраке, и чудилось, что там, под лепниной, висит невидимая паутина сумм и процентов. Окна были закрыты тяжелыми шторами, и гром снаружи звучал теперь глуше, как будто они спустились в подземелье.

А уж из зала путь вел к хранилищу, к тому самому месту, где спят деньги, ожидая своего часа. Базилевич остановился, переводя дыхание. В свете лампы блеснули капли пота на его лбу. Это был не мандраж новичка, это был холодный азарт мастера перед главной работой его жизни.

Где-то в каморке сторожа, старик, приложившись к пустой косушке, видел десятый сон, и ему снились зеленые сады и далекая, мирная жизнь, где не стреляют и не грабят банков. А здесь четыре тени замерли у двери, и даже сердце Горыныча, закаленное жизнью революционера, выдало лишний сладкий удар.

Здесь замок был посложнее, но не очень. Покидая город в спешке, под гудки пароходов и плач брошенных вкладчиков, прежние владельцы банка — люди с холеными руками и глазами цвета утреннего тумана над Босфором — постарались забрать с собой всё ценное, что могли унести. Они снимали со стен бронзовые бра, выламывали из дверей дорогие немецкие замки фирмы «Боде-Панцер», чьи язычки ходили мягко, как поршни в цилиндрах «Роллс-Ройса», и укладывали их в саквояжи из свиной кожи, рядом с фамильными бриллиантами и акциями пароходных обществ. А новые владельцы — кто они? Люди, пришедшие на готовое, люди, для которых банк был не храмом, а сараем для временного хранения. То ли они снебрежничали, то ли просто не смогли найти надежную замену в городе, где даже гвозди приходилось выменивать на муку. Они поставили замок попроще — «Самойловъ и сынъ», тульская работа. Для дачи годятся, запирать веранду от мальчишек, ворующих яблоки, для банка нет.

Базилевич, встав на колени перед этим недоразумением, даже вздохнул горестно. В свете «бычьего глаза» его тень на стене напоминала огромного жука-могильщика, склонившегося над трупом респектабельности.

Гроза тем временем разыгралась всерьез. Там, снаружи, за толщей камня и стекла, мир сошел с ума. Вода обрушилась на Екатерининский проспект сплошной стеной, заливая булыжник, который теперь блестел, как спина гигантского морского зверя. Здесь, за толстыми стенами банка, раскаты грома были не оглушительными, а просто громкими — им приходилось пробиваться сквозь стены, окна, крышу и потолки. Но воздух все равно вибрировал. Он был заряжен электричеством настолько, что, казалось, можно услышать, как потрескивают усы Базилевича, если поднести к ним палец.

И тут ударило, так ударило! Прямое попадание! Молния лизнула громоотвод на крыше, железный штык, обращенный в небо. Стены и пол даже дрогнули — не сильно, а так, как вздрагивает спящая собака, когда ей снится погоня за зайцем. По каменным плитам прошла судорога. Раздалось легкое шипение, словно тысяча невидимых змей высунули языки из щелей в полу. И волосы у Семёна встали дыбом. В буквальном смысле. Его рыжеватый чуб, обычно свисавший на лоб сальной сосулькой, вдруг превратился в одуванчик, ореол светящейся в полумраке пушинки. У Базилевича — то же самое, его седые виски поднялись, и он стал похож на взъерошенного филина, которого разбудили днем. Себя товарищ Горыныч не видел — он ощущал лишь холодок, пробежавший по макушке под кепкой, а Антон брился наголо, его череп был гладок и безучастен к небесным разрядам, как пушечное ядро.

— Молния в громоотвод попала, ничего страшного, — успокоил студент Семён, когда к ним вернулись слух и речь. Голос его звучал глухо, словно уши заложило ватой, пропитанной камфарным маслом. Товарищ Горыныч сглотнул, и в ушах щелкнуло, мир снова наполнился звуками: шумом дождя, стуком сердца, дыханием сотоварищей.

— Сторож, должно быть, проснулся, — заметил Базилевич, даже не оборачиваясь. Он говорил это не с тревогой, а с досадой мастера, которому мешают работать глупые обстоятельства.

Стоит чёрта помянуть… Он и появился. Не из коридора, не из темноты — он словно материализовался из самого воздуха, из пыли и запаха перегара. Просто в какой-то момент в желтом конусе света