Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

А иначе — армии будут гибнуть, а Врангель будет крепнуть. Он, сукин сын, тоже учится. Он у себя в Крыму порядок навел, землю пообещал крестьянам — так, для виду, — и теперь у него не просто банда, а армия. Организм.

И второе. Есть у меня, товарищи, подозрение тяжкое, что среди вас — здесь, в этом штабе, за этим столом — есть враг. Коварный враг. Тот, кто послал Первую Конную армию на убой. Без подготовки, без разведки, без авиации, без бронепоезда, без теплых вещей, без нормального пайка, без времени на перегруппировку. Когда она вместе, армия — никому нас не одолеть. Так решили по частям бить. Давай, Семен, навались грудью, а там — как бог даст.

— Те, кто на бога уповают, — Будённый оглядел всех еще раз, и взгляд его был уже не просто недобрым — страшным, — они в Троице-Сергиевой лавре сидят. А мы — Красная армия. Мы на разум уповаем. И на железную дисциплину. И на правду.

Он резко повернулся, бросил указку на стол, так что та подскочила, и пошел к выходу. На пороге остановился, обернулся.

— Майское наступление провалилось потому, что в бой нас вела глупость, или предательство. В следующий раз — будет иначе. А кто эту глупость спланировал — тот ответит. По нашему, по-конармейски ответит.

И вышел, хлопнув дверью, прямо на пыльную улочку городка.

Прошел недалеко, шагов с десяток. Тут к нему подскочили четверо, стали руки крутить. Ну, правильно, с двоими он бы справился, а четверо — это много, это выше силы.

— Ты арестован, Будённый, — сказал один, видно, главный.

— Кем арестован? За что?

— Это тебе после объяснят. А сейчас не дергайся, не позорь звание красного командира, люди же смотрят.

Людей особенно и не было никого на этой улице. Как штаб занял дом головы, так перестали по улице ходить без дела. Да и с делом — бочком-бочком, глаза в землю, ничего не вижу, не слышу, не знаю, и вообще нет меня здесь, видимость одна, тень, движение воздуха.

— Ладно, пустите, сам пойду.

Но его не пустили, еще крепче заломили руки за лопатки, заставляя склониться.

Тут, наконец, из переулка выехала дюжина всадников — проверенных, лихих. Выехала, окружила Будённого и остальных.

— А что это вы, граждане, тут делаете? Почему нашего командира вяжете? — ласково спросил Никодим, да только от ласковости его люди седеют на глазах.

— Не твое дело, — рыпнулся главный, но Будённого отпустили. Чтобы руки освободить, отпустили. За наганы схватиться. Да только не успели они наганы вытащить.

— Кроши их! — скомандовал Семен Михайлович, и — покрошили, как не покрошить, дело известное. Одного главного только оставили, его уже сам Будённый скрутил хитрым казацким способом. Порасспрашивать, что и как.

Тут и Соколов с Петрухой подоспели, на тачанке. Главного связали и кулём забросили в повозку.

— Лучше убейте меня, — хрипел он, и Петруха успокоил

— Не торопись, всему свой час.

Будённому подвели коня, Чубарого.

Он взлетел в седло, и они поскакали в расположение Конармии. Аллюр три креста. Там его поди, возьми!

И всё же кто затеял эту историю — сначала с приказом «не считаться с потерями», а потом и с арестом?

И что делать дальше? Отбить Сталину телеграмму, измена, белогвардейский мятеж? Или поднять Конармию, да и перейти к Врангелю? Или застрелиться? Ну нет, врёшь, не дождёшься.

Думать надо. И быстро.

Глава 10

Уличный фонарь за окном мигнул раз, мигнул два — и погас. Не умер тихо, а словно захлебнулся, выдохнул последнюю порцию желтого света, и свет этот, иссякая, упал вниз по кирпичной стене, задержался на миг в трещине, где устроилась на ночь весенняя муха, и исчез, растворился в тяжелом, соленом воздухе майской ночи. Мгновенно, дружно, погасли все остальные фонари — и на Большой Морской, и на Нахимовском, и на Корабельной стороне, погасли до самого Херсонесского маяка. Угля мало, уголь нужно беречь, вот и прекращает электростанция отпускать свет на освещение улиц ровно в полночь. Наступила темнота, густая, осязаемая, как патока, которую его бабка в детстве варила из арбузных корок. Не ходи за ворота, дитятко, не ходи, заблудишься и пропадешь, за воротами ночь, а ночь нынче это нежить, слепленная из страха, пыли и шепота за закрытыми ставнями.

Комнату едва освещала трехлинейная лампа, фитиль ее, прикрученный ради сбережения керосина, давал света столько же, сколько милости у ростовщика.

Григорий Горынычев, он же товарищ Горыныч, член РСДРП с 1905 года, посмотрел на часы.

Светящиеся стрелки показывали — да, полночь. Они были точными, эти часы, снятые с убитого немецкого летчика и попавшие к нему через десятые руки, и когда он подносил их к уху — а он делал это часто, гораздо чаще, чем требовала необходимость, — они тикали властно и чётко, словно задавали ритм Революции, марширующей по краю бездны. Он подождал, пока минутная стрелка чуть сдвинется — на одно деление, на одну крошку вечности, — и только тогда сказал:

— Пора.

Слово упало в тишину, как камень в колодец, и угасло, остановленное стенами, обклеенными старыми газетами, где, будь света побольше, можно было бы видеть заголовки — о доблестной Добровольческой армии, о ценах на хлеб, чай и сахар, о гастролях всемирно известного прорицателя, гипнотизера и престидижитатора, индийского факира Никовского Петра Алексеевича, и прочую ерунду.

Антон и Семён молча встали. А Базилевич замешкался.

Вот что странно в людях: они могут идти на пулеметы, невзирая на свинцовый ливень, идти и даже не вспотеть, но запнуться о простой шнурок собственного ботинка. Базилевич стал теребить шнурки на штиблетах. Руки его дрожали. Это была не та дрожь, что бывает у стариков от прожитых лет, и не та, что бьет в лихорадке болотной воды. Это была дрожь человека, чьи пальцы, знающие каждую выемку любого замка, вдруг забыли, как завязать «одесский бантик». Он сопел, наклоняясь низко, и в темноте его фигура казалась большой рыбой, выброшенной на песчаный берег и пытающейся вдохнуть воздух, для которого у нее нет лёгких.

— Дрейфишь, Петро? — спросил Семён. Голос его прозвучал почти ласково, как будто он спрашивал ребенка, не боится ли тот темноты.

— Ага, — ответил Базилевич. Голос был глухим, идущим откуда-то из-под ног, от запыленных половиц. — Мандраж нужно стравить заранее, чтобы на деле не мешал.

Семён не знал, кто такой Базилевич на самом