Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

— Значит, он частное лицо? Торговля? Или, быть может, он состоит при каком-нибудь благотворительном обществе?

— Он писатель! — заявила дама таким тоном, каким говорят «он Романов» или «он граф Толстой». — Именно поэтому я и пришла к вам! Писатель писателю должен помочь в беде, это я точно знаю! У вас, у служителей муз, свои неписаные законы, разве не так?

Аверченко почувствовал, как в груди его закипает нечто среднее между смехом и досадой. Он вспомнил слова Чехова о том, что среди писателей встречаются люди всякие, и этики особой нет, а есть только совесть, да и та у каждого своя, если, конечно, её не заложили в ломбард.

— Писатель, говорите, — Аркадий Тимофеевич решил держаться тона невозмутимого, словно утес на берегу Волги, о который бьются волны житейских историй. — И какие же книги он написал? Может быть, я их читал? В наше время новые имена редки, и каждое на слуху.

Дама слегка смутилась, но быстро нашлась:

— Он ещё пишет. Первый роман. Но это будет великая книга! В ней будет всё: и любовь, и страдания, и поиски смысла жизни, и картины нашей несчастной родины. Серж говорит, что это будет как «Война и мир», только короче и глубже.

— Хорошо, хорошо. Значит, неделю назад он вышел из дома за папиросами — и не вернулся?

— Именно так! — подтвердила дама, энергично кивая.

— Значит, вы пришли дать объявление? — Аверченко взял со стола бланк для частных объявлений и демонстративно обмакнул перо в чернила.

— Объявление? Какое объявление? — в ее голосе прозвучало неподдельное изумление.

— Обыкновенное. «Пропал такой-то, Серж, писатель, вышел из дому тогда-то, одет в пальто серого сукна, шляпу, просьба знающих о его местонахождении сообщить в редакцию газеты 'Юг России». Или вы хотите дать ваш адрес? В газету надёжнее, поверьте. Народ у нас любопытный, любят читать о пропажах, иногда и помогают.

— Я вообще не хочу давать объявление! — дама даже топнула ножкой, левой, в том самом прочном башмаке для горных прогулок.

— Напрасно. Опубликованное у нас объявление прочтут тысячи, нет, десятки тысяч человек. В Севастополе, Ялте, Феодосии, по всему Крыму, и даже в Константинополе и прочих местах. В Париже! И очень часто пропавший находится, уверяю вас. Был у нас случай: купец потерялся, дали объявление, а он через три дня сам пришел в редакцию с извинениями — оказалось, загулял с цыганами. Вы бы видели его лицо, когда он читал о себе в рубрике «Происшествия»!

— Нет, мне это не подходит, — решительно заявила дама, сжимая платочек в кулаке.

— Нет? Тогда чем же вам может помочь газета?

Она набрала в грудь побольше воздуха, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и выпалила:

— Я… Я осталась без средств! Совершенно! Серж… Все деньги были у него, и он забрал их с собой. Деньги и… и мои драгоценности! Фамильные, от бабушки, между прочим! — она-таки всхлипнула, и стала вытирать глаза платочком, на котором, заметил Аверченко, не было ни слезинки, лишь пара пылинок, прилипших от стола.

— Тогда вам в полицию, — рассудительно сказал Аркадий Тимофеевич, поправляя манжету.

— Какую полицию? Какая в наше время полиция? — возмутилась дама, всплеснув руками. — Что вы мне говорите! Власть меняется каждые два дня, кто их знает, чьи они сегодня, а чьи завтра? И потом, Серж… Серж мне этого не простит!

— Тогда, право, не знаю, что я могу для вас сделать? — Аверченко развел руками, давая понять, что разговор подходит к логическому концу.

— Но я же ясно говорю — мне нужна помощь! — дама опять притопнула левой ножкой, и башмак издал глухой, солидный стук, каким стучат сапоги по мостовой, а не дамские туфельки по паркету.

— На какую именно помощь вы рассчитываете? — в голосе Аверченко прорезалась сталь. Время обеда неумолимо приближалось, а он знал, что у Лукулла к трем часам разбирают лучшую кефаль.

— Меня выселяют из квартиры за неуплату! Мне не на что жить! Я два дня не обедала! — она прижала руки к груди, изображая крайнюю степень голодного истощения.

Аверченко посмотрел на нее внимательно. На не обедавшую два дня дама не походила совершенно. Лицо ее, несмотря на драматическую бледность, имело здоровый румянец, а под жакетом угадывалась полнота, которая не тает за два дня поста. В этом Аркадий Тимофеевич разбирался досконально, ибо за годы странствий по редакциям и ресторанам научился определять сытость человека с первого взгляда.

— А что тётушка?

— Какая тётушка?

— Мария Павловна, сестра Антона Павловича. Она сейчас в Ялте. Ей принадлежит «Белая Дача», и, знаете, красные, Дмитрий Ульянов, дал ей охранную грамоту, гарантирующую неприкосновенность дома Чехова, и Антон Иванович Деникин тоже дал охранную грамоту, потому волнения последних лет обошли Марию Павловну стороной. Она устраивает музей памяти Антона Павловича, и, я слышал, ищет помощницу в этом благородном деле. Во всяком случае, крыша над головой будет, а сегодня это уже немало.

— Нет, нет, это исключено. Я не могу обратиться к ней. Она… Она боится, что я охотница за наследством, и не верит, что я дочь её брата.

— Она, значит, не верит… Странно. Вы так похожи… Я как раз собираюсь пообедать «У Лукулла», — сказал он, поднимаясь и берясь за трость. — Не разделите ли со мной трапезу? Заодно и обсудим ваши дела подробнее, на сытый желудок.

— У кого пообедать? — в её голосе прозвучало недоумение.

— «У Лукулла». Это ресторанчик такой на Екатерининской, но не итальянский, как можно подумать по названию, а греческий. Вполне достойный, поверьте. Хозяин, господин Пападаки, держит кухню в чистоте, а с подвозом припасов за последний месяц произошло чудо, у него есть всё, что может пожелать самый взыскательный вкус.

Дама согласилась. Снизошла. Но всем видом постаралась показать, что обедом от нее не отделаться, напротив, коготок увяз — всей птичке пропасть. Она поправила шляпку, взяла со стула ридикюль, и они вышли на Нахимовский проспект, где в воздухе пахло солью, рыбой и той особенной, ни с чем не сравнимой крымской весной, которая кажется обещанием рая, а на деле оказывается лишь краткой передышкой перед новыми бурями.

Глава 9

Шаркающей кавалерийской походкой командарм Будённый подошел к огромной, во всю стену, карте боевых действий.