Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

По толпе — вздох разочарования.

— Что так мало-то? — спросил неугомонный мужик. — То сто тридцать, сто двадцать, хотя бы шестьдесят пять, а тут всего пятерка? За пять рублей свинью толковую не купишь, а вы предлагаете ловить какого-то Чудесного Грузина!

— Пять рублей — тоже деньги, за пять рублей можно купить барана, — невозмутимо ответил уполномоченный, закрывая тетрадку. — А баран, сами знаете, это и шерсть, и мясо, и даже некоторое подобие ума в хозяйстве. Моё дело — довести до людей. А кого ловить — решайте сами. Можете ловить всех подряд, можете выборочно. Можете даже никого не ловить, но тогда и денег не получите.

Он развернулся, и вошел вовнутрь чайной. За ним последовал и староста.

— Ну, что, братцы? — нарушил молчание пожилой дед с бородой, похожей на небрежно приклеенную паклю. — Кого ловим?

— Известно кого! — рявкнул молодой, но уже без глаза, потерянного на германской войне. — Кто дороже стоит! Ленин и Троцкий — сто двадцать и сто тридцать! А Бухарина — за шестьдесят пять, если по пути попадётся. А этот… как его… Чудесный Грузин… да пусть его бабки ловят. Пять рублей — только время тратить.

Мужики немного поговорили, и быстро разошлись. Ленина и Троцкого ловить, чтобы не опередил кто.

Лишь один, тот, настырный, остался, и, загибая пальцы, считал:

— Сто двадцать и сто тридцать, и шестьдесят пять, и пять — это будет триста двадцать. Серебром!

Он представлял, как держит в руке тяжёлый кошель, как звенит монета, как идёт по базару и плюёт на цены, потому что он теперь богач.

— Эх, — вздохнул он наконец, убедившись в правильности расчётов — Где же вы, голубчики? Где же вы, родимые? Лысые да лохматые, невеликие росточком… Выходите, сдавайтесь! Я вас не обижу, только в мешок посажу и в милицию представлю. Честное слово без обмана.

И он побрел по пыльной дороге шепча: «триста двадцать, триста двадцать… Серебром…»

И это был, пожалуй, самый надёжный план обогащения в истории русской деревни.

Глава 8

— Вы принесли стихи? Рассказ? Или, быть может, вы хотите дать объявление?

Дама вздохнула. Вздох был легкий, воздушный, так вздыхают в кондитерской, выбрав вместо эклера безе, не потому, что эклер плох, нет, но жаль несъеденного безе. Она не сводила глаз с чернильницы — старой, бронзовой, с фигуркой купидона, который целился стрелой не то в сердце редактора, не то в кипу забракованных рукописей. Чернильница эта, купленная по случаю у старьевщика на базаре, была, пожалуй, единственной солидной вещью во всей редакции.

— Рассказы? Возможно, позже… — произнесла она и замолчала, сложив руки на коленях, словно институтка на экзамене.

Аверченко тоже решил помолчать. Почему нет? Рутинная работенка на сегодня завершена: передовицу о видах на снабжение Крыма продовольствием в ближайшие месяцы и, в связи с этим, о необходимости борьбы с неконтролируемым притоком беженцев, он сдал метранпажу час назад, а фельетон о рулетке с хитрым секретом, найденной при облаве в закрытом теперь заведение господина Игрек вышел таким едким, что, пожалуй, стоит зарядить свой верный «браунинг», или смягчить тон, но об этом он подумает завтра. Других посетителей, кроме сидевшей напротив дамы, не ожидается, да и откуда им взяться, посетителям?

В «Гнездо», где собирались сливки богемы, идти было ещё рано — там по-настоящему начинали пить и петь только к девяти, когда с моря тянуло сыростью и слышался лай собак в порту. В кресле же, продавленном, но хранящем ещё остатки пружинного достоинства, было удивительно уютно. Помолчим.

Молчали они, Аверченко и посетительница, в редакции «Юга России». Редакция представляла собой небольшую комнатку в бельэтаже дома Нирензее. В комнате поместились стол, три стула — один из них, качающийся на калечной ножке, предусмотрительно предлагался самым неприятным кредиторам, — шкаф, набитый пыльными подшивками за прошлые годы, и вешалка для одежды, на которой красовалась шляпа-канотье самого Аверченко. Невелики хоромы, но по нынешним временам большего и желать нельзя.

Но он желал большего. О, он мучительно желал большего! Аверченко курил папиросу и, глядя, как дым слоится в косых лучах набирающего силу майского солнца, мечтал. Мечтал превратить «Юг России» в нечто вроде суворинского «Нового времени», но без суворинской тяжеловесной назидательности. Со своей типографией, с сетью расторопных распространителей, со своим буфетом для сотрудников и посетителей, где к чаю подавали бы непременно горячие слоеные пирожки с мясом, как в петербургском «Сатириконе» в четырнадцатом году, когда жизнь казалась огромной и беспечной. Чтобы летом всей компанией ездить в Европу — и в обе Америки тоже, и в Африку смотреть на змей, и в Индию, в эту духоту и пряность, даже в Австралию, к черту на кулички. Глядя в единственное окно, выходившее на Нахимовский проспект, на недавно открытый Крымский Народный Банк в особняке бывшего Азовского банка — банка, приказавшего долго жить ещё весной девятнадцатого, когда все ринулись в бега с чемоданами, полными у кого деньгами, у кого курицей, а у кого и отчаянием, — он мечтал, как войдет в это палаццо барином. Как, не снимая перчатки, постучит набалдашником трости по столу директора, и тот, лысый и почтительный, предложит ему кредит на открытие юмористического журнала «Южный Сатирикон» под самый ничтожный процент. Мечта была глупая, но сладкая, как запах цветущей акации в городском саду.

Он перевел взгляд на даму и решил, что молчать бесцельно — скучно, а человеку свойственно искать развлечений даже в самое безвременье. Чем не повод поиграть в Шерлока Холмса? В конце концов, любая редакция — это исповедальня, куда приходят не только с рукописями, но и со своими маленькими, смешными драмами.

Возраст? От двадцати пяти до тридцати. Около глаз уже наметились те тонкие лучики, которые в России появляются не от смеха, а от долгого вглядывания в темноту или в прошлое. Одета неплохо, даже с претензией на вкус: темно-синий жакет, отделанный потертым бархатом, шляпка с птичьим пером, чуть примятым, словно его долго возили в чемодане. Но всё далеко не новое. Ну, так сейчас одеваются и графини, и княгини, где ж новое взять, когда каждый фунт масла — состояние, а за отрез сукна на толкучке просят последнее кольцо с бриллиантом? Лицо… не умное, нет, но с претензией на хитрость, ту особую женскую хитрость, которая сродни игре в шахматы с самой собой. С таким лицом стихи