Два барона - Василий Павлович Щепетнёв

Гуси были куда смышленее нынешнего Совета. Любой гусь дал бы сто очков вперед Луначарскому, Рыкову или Ломову. Но уж какие есть, какие есть…

— Подводя итоги, скажу следующее, — слова Троцкого летели к потолку, к пухлым ангелочкам, взирающим с любопытством на происходящее внизу. — На северном фронте — ничего существенного. На Западном фронте в районе Припяти бои местного значения. Юго-Западный фронт — докладчик сверкнул пенсне, и оглядел слушателей, все ли внимают, — на крымском участке перестрелка и действие самолетов с обеих сторон, на Азовском море суда противника крейсируют вдоль северного и восточного берегов, три судна противника обстреляли Таганрог. Туркестанский фронт — ничего особенного. Восточный фронт — подписано перемирие с Японией…

— Что отдали? — спросил Ленин, зная ответ.

— Пришлось уступить северную часть Сахалина, и мелкие острова. Кавказский фронт, — тут Троцкий встрепенулся — в районе южнее Сочи нам сдались остатки армии Деникина и Кубанской Рады в количестве шестидесяти тысяч человек, во главе с генералами Букретовым и Морозовым! — он бодро окончил доклад.

Правильно излагает, трибун. Уяснил, что запоминается последнее, то есть победа. Его, Троцкого, победа. Одного не учитывает Лёва — не он дирижёр..Или учитывает, да поделать ничего не может.

— Благодарю за простое и доходчивое изложение, — Владимир Ильич жестом показал Троцкому, что тот может садиться, его роль на сегодня отыграна. — Думаю, товарищи, мы заслужили небольшой отдых. Чай, и всё такое…

Вечерний чай был традицией ещё со времен Куокаллы. Но тогда, пятнадцать лет назад они были проигравшими. Зато молодыми. Теперь они победители — во всяком случае, на данный момент. Но, увы, немолодые. Мысли о смерти преследовали Ильича с каждым годом настойчивее и настойчивее. Батюшка, Илья Николаевич прожил пятьдесят четыре года. Ему самому недавно стукнуло пятьдесят. Следовательно, осталось всего ничего? Ну, нет, он теперь может позволить себе любых докторов, хоть немецких, хоть австрийских. Врачам французским и английским Ленин доверял меньше, русским же, глядя на братца Митеньку и товарища Семашко, доверил бы только оцарапанную коленку йодом помазать, да и то с оглядкой. Немцы, да ещё за хорошие деньги, сделают всё, на что способна медицинская наука сегодня, а, пожалуй, и завтра. Он перепробовал немало снадобий в попытках избавиться от головной боли, но помогает только немецкий аспирин. Жаль, только временно.

Тем временем дежурные внесли уже кипящий ведёрный самовар (операция небезопасная, но выполненная, как всегда, чётко и слаженно), а за ним посуду и закуски, сегодня это были бутерброды с маслом, с рыбой, и с телятиной. Всё очень скромно, сплетни о пирах Валтасара не более, чем вражеская клевета.

Подождав, пока все заморили первого червячка, Ленин поднял лежавшую перед ним небольшую книжечку.

— Вот получил на днях из Симферополя. Сигнальный экземпляр, так сказать. Товарищи, наши товарищи прислали прямо из типографии. Забавная книженция, и название забавное: «Дюжина ножей в спину революции». Написал ее Аверченко, прежде небесталанный юморист, а теперь озлобленный до умопомрачения белогвардеец. Я хочу ознакомить вас с прелюбопытнейшим рассказиком, но, поскольку чтец из меня архискверный, решил попросить нашего замечательного актеру. Просим, товарищи, просим! — Ленин зааплодировал, и, вслед за ним, стали аплодировать и остальные. Авось, не отсохнут ладоши-то!

Дверь распахнулась, и охранник ввел чтеца. Им оказался старик лет шестидесяти, в помятом костюме-тройке, с недельной щетиной на лице. Помимо щетины присутствовал и кровоподтек под левым глазом, несвежий, тоже недельный.

Он встал перед круглым столом, поклонился — и произошло чудо. Вместо испуганного, голодного, утомленного старика явился артист, да не простой, а первостатейный. Барин.

— Нож номер тринадцать! — объявил он, выдержал паузу, не короткую, не длинную, а в самый раз, и начал читать.

Всякому являлся то автор, похожий на хорошего школьного учителя, то уполномоченный, вечный студент, то мужички из тех, что с виду просты, а колупни — себе на уме. Но само повествование вызывало недоумение, больше того — оторопь, и когда чтец закончил представление, никто не знал, как реагировать.

Ленин опять зааплодировал, и остальные вторили ему, но уже осторожно, словно по тонкому льду шли.

— Что ж, Константин Сергеевич, о том. что вы большой мастер, я слышал от других, а теперь убедился сам.

Чтец сдержанно поклонился.

— Вы можете считать себя совершенно свободным. Правда, уже ночь, а ночью в городе небезопасно, но утром вас непременно отпустят, распоряжение уже отдано.

— Благодарю… — чуть растерянно сказал чтец.

— Не меня благодарить нужно, а товарища Луначарского. Он поручился за вас, считает, что вы способны многое сделать для новой, пролетарской культуры, — отклонил благодарности Ленин.

— Да, конечно, обязательно, — и с каждым словом барин исчезал, а маленький испуганный человечек возвращался.

— Надеюсь, вы не подведёте товарища Луначарского, — закончил разговор Ленин, охранник взял чтеца за плечо, впрочем, вполне любезно, и вывел из зала.

Подождав, пока все успокоятся, Ленин перешел к сути:

— Чем, товарищи, примечателен этот рассказ?

— Ненавистью к советской власти! — сказал Ломов.

— Верно, но не это сейчас важно.-

— Пустыми надеждами белогвардейщины, — это Рыков.

— Тоже верно, но главное всё-таки другое. Автор со свойственным ему талантом подметил то, что многие до сих пор не видят, или не хотят видеть: мужик нас не любит, мужик, представься ему такая возможность, нас продаст, и продаст задёшево!

— Положим, деревенская беднота за нас, — возразил Рыков.

— Деревенская беднота спит и видит, как выбиться в середняки — для начала. Дай ей волю, тут же начнет жирком обрастать. Крестьянство — это среда, в которой не только возможно, но и неизбежно самозарождение мелкого, но хищного собственника, основу всякой буржуазии. Предложи ему кто-нибудь выгодные условия, открой путь к богатству — и крестьянство тут же переметнется к благодетелю, это не понимают только законченные ослы, — он оглядел соратников. Да, да, дорогие товарищи, именно вас я имею в виду, подумал Ленин, подумал, но вслух этого не сказал, а сказал другое:

— Какой же мы должны сделать практический вывод?

— Какой? — наивно спросил Ломов.

— А вывод, товарищ Ломов, такой: главная опасность для нас сейчас не Польша. Польша враг иноземный, враг государственный, Польшу не примут ни рабочие, ни буржуазия, и, что самое главное, не примут крестьяне. Да, поляки захватили Киев, но — подавятся, выблюют. Не сейчас, так через год или два. Сами украинцы поднимутся против них, самостийники, петлюровцы, махновцы, все. Ну, а потом веское слово