Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

интеллекта и тайком переправила в земные запасники. Мы содрогаемся при мысли об этой жуткой, выражаясь цветистым языком правомольцев, транссубстанциации! В тесном сотрудничестве с одним чрезвычайно ловким амстердамским кукольником Ысстх! – видимо, чтобы компенсировать собственный провал или бездействие в то время, когда умирала дочь, о чем она глубоко сожалела, – создала весьма странную, кощунственную копию Франсины, примерно в половину роста умершей пятилетней девочки, прямо-таки жутким образом похожую на нее, как гладко-глянцевый двойник, вроде того, как высокохудожественная роспись по фарфору походит на живое хрупкое растение или на маленького зверька. Во всяком случае, Декарт, получивший этот подарок от Хелены, то есть биологической, но никак не духовной матери ребенка, скоро был уже не в состоянии расстаться с чудесной куклой. Он брал ее с собой во все путешествия в похожем на детский гробик кофре, который заказал специально для нее.

Вскоре распространились слухи, что у себя дома, в экипажах и каютах он ведет диалог со странной куклой. Когда из Швеции пришло приглашение обучать молодую королеву в непосредственном общении с ней, он, конечно же, взял кофр с собой и вызвал этим подозрительное отношение к себе на борту галеона, перевозившего его через море. Говорили, что он колдун, у которого всегда при себе чучело маленькой девочки. Нас самих, однако, беспокоило главным образом направление духовных исканий, на которые подвигало главного мыслителя прекрасно вылепленное фарфоровое лицо. Его мощный разум простирался мостом к преодолению смерти – и вот в кабинетах Внешнего министерства вновь прозвучал пронзительный сигнал тревоги. Вопреки ожиданиям, честь вновь заняться этим затруднительным делом выпала Нам, Цорргху, хотя однажды Мы потерпели неудачу. Разумеется, Мы терялись в догадках: неужели Ысстх! больше не доверяют? Или, может, она вдруг устранилась от наблюдения за Декартом, отвлекшись на какое-то другое, более привлекательное для нее дело? Памятуя о ее своенравии и запальчивости, Мы предполагали скорее последнее.

Сразу по прибытии в Стокгольм Картезий тяжело заболел, и поэтому Мы решили в качестве ездового животного ввести в дело лейб-медика королевы, некоего Иоганна ван Вуллена. Ему поручили заботиться о прославленном, но явно слабогрудом заграничном ученом, который, похоже, плохо переносил северный климат. Первым делом Мы навели его на внезапную идею убрать из поля зрения больного куклу-Франсину. То, что с ней можно свободно беседовать на французском, латыни и греческом, несомненно, было одной из опасных бредовых фантазий охваченного жаром ученого. То, что целительным будет сжечь это творение дьявола, было, в свою очередь, одной из марциальных азбучных истин того века, и потому оказалось не слишком сложно устроить так, чтобы лейб-медик отдал распоряжение предать огню одетую в фиолетовое кружевное платье куклу с подозрительно тяжелой фарфоровой головой и роскошными локонами. Только таким образом можно было избавить пациента от бредовой идеи, будто он разговаривает со своей умершей дочерью. В конце концов куклу, которую Ысстх! используя запретные высокие технологии, сделала чересчур утонченной и потому нежизнеспособной, Мы со взздох!хом облегчения забрали в запасники уничтоженных вещей.

Хотя Картезий, будучи поборником разума и здравого смысла, дал согласие на уничтожение артефакта, он все же вновь ощущал себя так, будто лишился самого ценного своего достояния. Сначала он потерял очень одаренную, чудесную дочь, существовавшую в действительности, затем свою Хелену с не существовавшими в действительности талантами, которая удивительным образом (после того как Ысстх! покинула ее, можно сказать, через обе ноздри!) полностью утратила знание древних языков и способности к наукам и стремилась лишь к тому, чтобы производить на свет новых детей с грубым краснощеким соседом-трактирщиком. Картезий оставил ее совершенствовать производственный процесс. Он давно уже выступал против любых ссор и насилия в человеческих отношениях. Ощущая все большую враждебность со стороны как лево-, так и правомольцев, которые, все по-своему, обвиняли его в неправильном выборе направления, в каком нужно молиться и за какое сражаться, или в отсутствии этого выбора, а также испытывая по разным причинам финансовые затруднения, он наконец принял настойчивое предложение обучать молодую шведскую королеву у нее на родине.

Тем не менее в связи с этим приглашением Мы задавались вопросом, нет ли тут какой-нибудь особой уловки Ысстх!. По какой такой причине она, водя пером Кристины, заманила философа в Стокгольм – но там, похоже, ни на что уже не влияла? Если не существовало никакого иного соблазна, никакого другого гениального человеческого существа мужского рода, на которого ей спонтанно захотелось бы перепрыгнуть, возможно, следовало все же предположить вмешательство Внешнего министерства. Неужели Ысстх! впала в немилость? Или пустилась во все тяжкие, уж и не знаем до какой степени?

Исследовав окружение врача и нынешнего ездового животного ван Вуллена, Мы составили себе более точную картину печальных жизненных обстоятельств Декарта в Стокгольме. В конце жизни он оказался в этом варварски холодном, рассеянном по островам городе, напоминавшем замороженный, расколотый мощными ударами топора мозг гигантского тупого медведя, погруженного в вечную зимнюю спячку. Декарта, с давних пор любившего светлые, теплые комнаты и с младых ногтей привыкшего вволю спать на пуховых подушках, будто созданных для вынашивания идей, безжалостный посыльный вытаскивал из постели в половине пятого утра, запихивал в карету и экспедировал сквозь тьму среди мрачных деревянных домов, скал и ледовых равнин на занятия с королевой, которая якобы только в это время была свободна от предписанных протоколом обязанностей. Подъезжая в полусне, королевский замок Tre Kronor, огромное сооружение, он видел лишь темной глыбой, будто наполовину утонувшей в черной ледяной воде. Только когда его ранним утром медленно везли назад, он различал на фоне бледного зимнего неба башни, нелепо сужающиеся кверху, точно из них узловатыми веревками вытягивали душу и здравый смысл.

С конца осени Картезий выходил из кареты в громадный каменный двор замка больным, дрожа в ознобе. Ни разу ему не удалось поговорить с молодой королевой с глазу на глаз. Окруженная напыщенными и раздраженными придворными, не одобрявшими его вредное мировоззрение и подозревавшими, что он хочет, сбив Кристину с толку, сделать из нее католичку (правомолку), она казалась ему одновременно скованной и опасной. Одевалась она так, словно собиралась сразу же после занятий отправиться на охоту, причем она сама представлялась ему пойманным хищником, аффектированной, алчной и сильной, а еще в ней с ее громадными карими глазами и крупным носом он удивительным образом, точно в зеркале, видел собственный портрет из прошлого, когда был задиристым юнцом. Скрещивал ли он когда-нибудь с ней шпаги в интеллектуальной полемике? Он видел это во снах, что считал непозволительным. Она была похожа на оцелота или снежного барса в двойной клетке – ее на удивление сильного тела