День Советского Сурка 2 - Адам Хлебов

— Простите, учитель. Я должна обработать ваши ссадины. Где это можно сделать?

У меня рассечена скула и сбит кулак, они всё ещё кровоточат.

— Наверно, на кухне, пойдём, — я прохожу и зову её с собой.

На кухне светло и прохладно. Я сажусь на стул у стола. Кира достаёт из небольшой холщовой сумки через плечо свою аптечку — аккуратную, плотно набитую.

Потом тщательно моет руки.

Потом достаёт бутылочку с перекисью, вату, бинт, пластырь и маленькие ножницы — профессиональные, с закруглёнными концами.

Она нависает над моим лицом, обрабатывая рану. Она не смотрит мне в глаза, я чувствую её дыхание. Оно приятное.

Её движения точны и уверенны.

Она не дрожит, не суетится — делает всё спокойно, будто занималась этим сотни раз. Перекись шипит на ране, но она не останавливается, аккуратно промокает края, удаляет засохшую кровь.

— У тебя наметанная рука, — говорю я, глядя на неё.

— Спасибо, учитель.

— Ты училась на врача?

Она на мгновение замирает, потом продолжает обрабатывать рану.

— В медицинском училище училась два курса. Потом ушла.

— Почему?

Она отвечает не сразу. Аккуратно накладывает пластырь на скулу. Потом берётся за руку.

Сбитые костяшки выглядят хуже — кожа содрана, кровь уже подсыхает тёмными корочками.

Кира снова смачивает тампон перекисью и осторожно, но настойчиво очищает каждую ранку.

Её пальцы касаются моей кожи с той же бережностью, что и лица.

— Я думала, что буду помогать людям, — говорит она наконец. — А потом поняла, что в больницах помогают не людям, а бумагам. А ещё начальству.

Она замолкает, меняет ватку.

— У нас была практика в городской больнице. Я видела, как медсестры относятся к пациентам. Всё, что делалось, делалось для отчётности. А где вы научились так драться, учитель?

Я чуть улыбаюсь, хотя скула всё ещё саднит.

— Жизнь научила.

— Вы их раскидали за секунды. Наши так не смогли бы.

— А разве вашим кришнаитам позволено драться?

Кира на секунду задерживает взгляд на моей повязке, потом поднимает глаза. Голос у неё становится тише и серьёзнее:

— Нам не позволено причинять вред без необходимости. Насилие — это всегда узы кармы. Но… — она чуть кусает губу, подбирая слова, — защищать тех, кто не может защитить себя, — это уже не насилие. Это долг. Кришна сам был воином. Он не учил Арджуну бежать с поля боя. Он учил его сражаться, когда это праведно.

Она смотрит на меня почти виновато и добавляет совсем тихо:

— Я испугалась там, во дворе. Очень. Простите, учитель.

— Тебе не за что извиняться.

Она выбрасывает использованные материалы в мусорное ведро.

— Ну вот и всё, я закончила, — говорит девушка, собирая инструменты и материалы обратно в свою аптечку, — до свадьбы заживёт.

— Спасибо, это я должен тебя благодарить, Кира. Чаю хочешь? У меня есть прекрасное печенье и шоколад.

— Учитель, вы предлагаете мне шоколад? — Кира смотрит на меня и на мгновение задерживает взгляд. — Я не могу это есть. И чай я тоже не пью.

— Почему?

Она садится напротив, складывает руки на коленях, и я замечаю, как её взгляд становится мягче, словно она готовится объяснять то, что объясняла уже много раз.

— Это один из наших принципов — не принимать одурманивающие вещества. Шоколад, чай, кофе, какао — всё это под запретом. Потому что в них есть вещества, которые будоражат ум. Кофеин, теин, теобромин — они как наркотики, только слабее. Но они действуют на сознание, создают зависимость, пусть даже небольшую.

— И чем вам помешал чай?

— Мы ищем чистого сознания, учитель. Мы хотим чувствовать радость не от того, что какао-бобы стимулируют мозг, а от того, что мы связаны с Кришной. Духовное счастье не зависит от еды или питья. И если человек начинает искать счастье в чашке чая или плитке шоколада, он отдаляется от Кришны.

— Хорошо. Может, тогда свежевыжатый апельсиновый сок? Натуральный.

Кира чуть склоняет голову, словно взвешивая, и наконец соглашается:

— Апельсиновый… можно.

— Тогда сделай милость. Сними, пожалуйста, чехлы с мебели в гостиной. А я пока сок отожму.

Она послушно кивает и уходит.

Я достаю из холодильника свежие апельсины. Достаю соковыжималку.

Режу апельсины пополам, отжимаю.

Яркий, густой сок наполняет графин.

Беру два высоких стакана, ставлю всё на поднос и иду в гостиную.

И останавливаюсь на пороге. Чехлы с мебели сняты и аккуратно сложены на кресле.

Кира лежит на широком антикварном диване.

Совершенно обнажённая.

У меня отпадает челюсть.

Она лежит на боку, слегка прогнувшись в талии, одна рука под головой, другая расслабленно лежит вдоль тела. Ноги чуть согнуты.

Голубые глаза смотрят на меня с лёгкой, вопросительной полуулыбкой.

— Так. Прямо сейчас встаёшь, собираешь свою одежду и уходишь!

Глава 16

Власть и последствия

— Учитель, разве вы не намекнули, что хотите близости, когда попросили приготовить диван? — после паузы добавляет с улыбкой. — Разве я вам не нравлюсь?

— Я тебе сказал: собираешь шмотки и проваливаешь отсюда сейчас же!

Она понимает, что я не шучу.

— У тебя есть парень. Убирайся немедленно!

Кира густо краснеет, быстро прикрывает одной рукой грудь, второй — лобок, натягивает бельё, одежду и пулей вылетает в коридор. Слышу звук открывающейся двери и её извиняющийся голос:

— Простите, учитель, я не хотела вас расстраивать, мне так стыдно…

А потом дверь закрывается.

Я некоторое время всё ещё сержусь на неё. Не то чтобы я её не хотел — она красивая и очень даже привлекательная. А мне понадобилось использовать всю свою силу воли, чтобы не трахнуть её прямо на этом диване.

Я прекрасно понимаю, что сейчас не могу позволить себе влипнуть в новую историю. Близость с Мариной была ошибкой, близость с Наташей тоже — в какой-то мере. Каждый раз после секса с ними или со мной что-то происходило.

Вот и сегодня я собирался просто пожить, ни с кем не конфликтовать, а получилось примерно то же самое, что с Шатовым, только в тот раз я дрался у метро «Спортивная» с двумя безоружными, а сейчас на Арбате — с тремя, с арматурой в руках.

Я слышу, как за ней захлопывается дверь. Ставлю поднос с соком на стол, сажусь за рояль.

Открываю крышку, начинаю играть увертюру из второго концерта.

Пока получается плохо, с ошибками, но