"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

было удачным — оно было просчитано с хирургической точностью. Ровно в тот момент, когда Петр достиг пика отчаяния от позиционного тупика, ему подсунули готовое, блестяще упакованное решение. Решение, бьющее точно по всем его амбициям. Слава освободителя, сытая армия, легкая победа над врагом. Идеальная наживка, на которую не мог не клюнуть голодный, разъяренный хищник.

Факт третий: сам маршрут. Мой палец скользил по карте, повторяя путь, начертанный уверенной рукой Петра. Уверен, он шел налегке, прихватив свиту и свою супругу, лично возглавив летучий головной отряд, оставив основные силы и обозы далеко позади. С точки зрения военной тактики — чистое безумие. Так не ведут армию. Так летят на пожар, сломя голову, не думая о путях отхода. Так идут в ловушку.

Все звенья цепи сходились в одной точке, образуя безупречную логическую конструкцию. Это был хитроумный, многоходовый план, исполненный с поразительной точностью. Нас вели с самого начала. Мой взгляд замер на тонкой синей нити, пересекавшей путь Государя. Река. Я вчитался в мелкую, выведенную каллиграфом вязь. П-р-у-т. Прут.

И в этот момент в сознании с оглушительным скрежетом провернулся ржавый замок. Последняя, недостающая шестеренка в этом адском механизме встала на место. Память — странный механизм. Я мог забыть дату Булавинского бунта или имя фаворитки французского короля, но это название… оно было выжжено в подкорке еще со школьной скамьи, как клеймо. Прутский поход. Господи.

Детали стерлись, имена и цифры рассыпались в пыль. Но в памяти железной занозой сидела суть, сухая и безжалостная строчка из учебника: «…поход закончился полной неудачей. Русская армия, во главе с Петром I, была окружена и принуждена к подписанию унизительного мира…».

Приговор.

«Неудача» для Петра, для его самолюбия и имперских амбиций — слово страшнее смерти. А учитывая, с какой ревностью он сейчас жаждет воинской славы, чтобы утвердить свой новый титул, он не отступит. Он полезет в самое пекло. Он скорее сложит там голову, чем признает поражение.

Отшатнувшись от стола, я выдохнул. Картина сложилась. Полностью. До последней, чудовищной детали.

Это — идеально сконструированная мясорубка. Они не собирались брать его в плен. Они собирались его уничтожить. Вместе с цветом армии, вместе с будущим России. Стереть с карты эту дерзкую, наглую Империю, едва успевшую заявить о себе.

— Василь… — прохрипел я.

Орлов, увидев мое лицо, отступил на шаг.

— Что, Петр Алексеич? Что там?

Он инстинктивно схватился за эфес сабли, готовясь отразить невидимую атаку.

Я молча ткнул пальцем в карту. В ту точку на берегу реки Прут, куда сейчас, в этот самый миг, вел своих гвардейцев ослепленный гордыней и жаждой славы Император.

— Там смерть, Василий. Их всех ведут на убой. Всю гвардию. И его.

Орлов смотрел на меня, в его глазах плескалось недоумение. А я смотрел на карту и уже видел окруженную, изголодавшуюся армию, видел отчаянные, бессмысленные атаки на турецкие редуты, видел, как гибнут лучшие полки, цвет нации, видел, как рушится все, что мы с таким трудом строили. Я не знаю насколько сильно изменил эту историю, но уверен, что у Петра Великого не было в реальной истории того, кто мог его воинскую славу перетянуть на себя. Здесь же, в этой истории, я стал как инструментом, который упрочил положение державы (раннее завершение Северной войны, значительные территориальные приобретения, зарождающаяся промышленность), так и тем, кто ослабил веру самого Государя в свой полководческий и воинский талант (а пленение мной Карла особо сильно его покоробило).

Империя стояла на краю гибели. И единственный человек, который это понимал, находился здесь, в пустой землянке, Петр Смирнов, связанный абсурдным, смертельным приказом.

Виктор Гросов

Инженер Петра Великого — 7

Глава 1

Пронизывающий до костей ветер с лимана нес гнилостную вонь тины и бил в лицо мелкими ледяными иглами. Опустив тяжелую подзорную трубу, я в последний раз задержал в памяти то, что она показывала: увеличенный, безразличный лик Азова. Каменные морщины его стен, пустые глазницы амбразур, покатые земляные валы. Бесполезно. Отсюда, с нашего наспех отсыпанного, продуваемого всеми ветрами редута, эта неприступная твердыня казалась геологическим образованием. Воевать с таким — все равно что пытаться срыть гору саперной лопаткой. Хотя, кое-что интересное я там заметил.

Но не эта картина стояла перед глазами. Внутри стояла другая: тонкая синяя нить реки Прут на шведской карте и ослепленный гордыней Император, ведущий на убой гвардейские полки.

«Азов — на тебе. Возьми его любой ценой».

Коротко. Ясно. И абсолютно невыполнимо.

— Так каковы будут распоряжения, ваше благородие? — Голос полковника Сытина, пожилого служаки с усталыми глазами, вырвал меня из оцепенения. Он спрашивал, наверное даже, требовал — ясности, порядка, привычной военной рутины, которая одна только и спасает от хаоса. — Прикажете начинать работы?

Мой взгляд скользнул по нему, затем по остальным офицерам, сбившимся за моей спиной в тесную, зябкую кучку. Второй эшелон командования. Добротные исполнители, чьим пределом тактического мышления была атака в линейном строю на ровном поле. Сейчас их лица выражали одно и то же: глухое, покорное отчаяние людей, получивших смертный приговор и ожидающих лишь команды на его исполнение.

— Какие работы, Афанасий Игнатьевич? — подал голос артиллерийский подполковник, зябко кутаясь в потертый до ниток мундир. — У нас на весь лагерь пороху… Гвардия все с собой подчистую забрала. Землю ковырять будем до самой весны, пока от болезней не передохнем.

Сытин промолчал, упрямо поджимая тонкие губы. Солдат старой закалки ставил приказ превыше всего, даже здравого смысла. Он ждал от меня любой, даже самой безумной команды, чтобы немедленно и с тупым рвением начать ее выполнять.

— Десять тысяч, — проскрипел он, не сводя взгляда с крепости. — А их там, сказывают, не меньше двадцати. Да еще и за стеной. С нами оставили полки, не нюхавшие пороху, да калек после шведской кампании. А солдаты… солдаты не слепые. Видели, как гвардейцев, сытых и нарядных, Государь повел на славное дело, а их тут в грязи оставил подыхать. Дух в полках, ваше благородие, ниже всякого предела.

Он констатировал факты. Штурм — это бойня. Осада — медленная агония от болезней и голода. Мы оказались в капкане, а приказ Государя лишь защелкнул его.

Вместо ответа я вновь поднял трубу. Я искал людей. Редкие фигуры часовых на валах, струйки дыма из труб в гарнизонных казармах. Передо мной была замкнутая, самодостаточная система, живущая по своим законам.