"Фантастика 2026-160". Компиляция. Книги 1-28 - Вахтанг Глурджидзе

вдова. Ее муж был военным. Полковник Головин Емельян Игнатьевич. Он погиб, как говорят в семье, на боевом посту. Но, честно говоря, я никогда не интересовался, как именно. Минька… то есть, Венечка не любил об этом говорить, да и общался я с ним мало.

— Как-как? — переспросил Мишка. — Минька?

— Его так в детстве все звали, — ответил Матвей. — Я не знаю, как и когда он превратился в Венечку.

— Так, а… Чеслава Дорофеевна, случаем, не ведьма? — продолжал допытываться Мишка.

— Ведьма, — сказал Сава. — Это я знаю точно.

— Вот! — Мишка щелкнул пальцами. — Всё сходится!

— Что — всё? — мрачно спросила я.

Отчего-то теперь я ощущала себя лишней. И не потому, что провела детство в Москве, вне столичных сплетен и интриг. Мишка, вообще, из Кисловодска. Просто главным оказался Венечка. Как будто ему, а не мне вынесли смертный приговор без суда и следствия.

— Да я все думал, зачем Головин столкнул меня с беговой дорожки, — с жаром произнес Мишка. — Для него испытание тоже было чистой формальностью. А риск, пусть не отчисления, но велик. Минус к репутации, если поймают. И ведь поймали!

— Вы играли в одной песочнице, и ты растоптал его куличики? — поинтересовался Сава.

— Не куличики. — Мишка вздохнул. — И не в песочнице. Это случилось незадолго до того, как я сорвался со скалы.

Он покосился в мою сторону, но я никак не отреагировала. Чужие секреты я хранила куда лучше, чем свои.

— Ковен требует, чтобы ведьмы представляли своих детей Старейшинам. Особенно тех, кто с даром. Любым. Вот мама и повезла меня…

— На Лысую гору, — подсказал Сава.

— Почти, — согласился Мишка. — Горы там точно были. Представление происходит раз в год, и нас, детей, собралось несколько. Там я и встретил Миньку. Я б его не запомнил, если бы не сломал его игрушку.

— Это он такой злопамятный? — удивился Матвей. — Не подумал бы…

— Этот самолет ему отец подарил. — Мишка опять вздохнул. — Он его берег, как память. А я взял без спросу… и уронил. Минька ревел, как девчонка, и все его стыдили. Он и был таким… щуплым, худеньким. И волосы длинные, как у девочки. Когда я потом со скалы сорвался, думали, что это его матушка меня прокляла. Но нет, не подтвердилось. Ну, и если к слову пришлось…

Пока Мишка рассказывал Саве и Матвею о своей травме и о том, кто его вылечил, я пыталась вспомнить, не упоминался ли полковник Головин в деле о катастрофе на полигоне. Я уделяла внимание тем, кто мог быть причастен к трагедии, но что, если отец Венечки числится среди погибших? И тогда…

— О чем задумалась, Яра? — спросил Матвей.

— О превратностях судьбы, — проворчала я и демонстративно полезла в спальник.

— И чего надулась? — Сава приподнял бровь.

— Мне вас и отсюда прекрасно слышно, — заверила я его.

— Яр, прости, я подумал, ребята должны знать, — смущенно произнес Мишка.

— Дело не в тебе, — сказал Матвей. — Мы увлеклись прошлым, а Яра спрашивала, как Венечка мог попасть в императорский архив. Он жил в семье Головиных, у дядьев, но и во дворце проводил много времени.

— У Головиной во дворце есть свои комнаты, — добавил Сава. — Полагаю, Венечка стал там своим. И пробраться в архив или даже попросить мать помочь… он вполне мог. В конце концов, какая разница, если ты уверена, что он не лжет?

— Не уверена, — возразила я. — У него десятый уровень. Он свой во дворце. Разумовский вполне мог его обучать. И даже подсунуть ему липовое личное дело. С несуществующей резолюцией.

— Я тоже об этом подумал, — признался Сава.

— Зачем это князю? — спросил Матвей.

— Ну… Первой мыслью было бежать к Разумовскому, — вздохнула я, отвечая брату. — И требовать объяснений. Прекрасный повод выставить себя моим защитником, к примеру. Или даже выкатить условие, мол, выйдешь замуж, будешь жить долго и счастливо.

— Я чего-то не знаю? — напряженно поинтересовался Мишка. — Вы о князе Разумовском говорите? О том самом?

— Расскажи ему, — поморщился Сава. — Если проговорилась.

От его колючего взгляда мне стало не по себе. «Первой мыслью было бежать к Разумовскому…» И ведь сама виновата! Язык без костей.

— Я говорила, он мягко стелет, — напомнила я Саве. — Вполне возможно, что подготавливал… Это не ментальное внушение, но психологический прием. И я не побежала к нему. Я пришла к тебе. К Матвею. К Майку. Я не хотела говорить о смертном приговоре, но подумала, что незнание заставить вас волноваться сильнее. Хорошо, что сказала. Вас это не волнует.

Не смогла удержаться от сарказма. Но Мишка уставился на меня с недоумением, Матвей — с укоризной, а Сава фыркнул:

— Тю! Ты сколько покушений уже пережила? Нашла, о чем волноваться…

— Но это был Романов, — возразила я.

— Мы не знаем, когда появилась эта… резолюция, — сказал Матвей. — И существует ли она. Волноваться будем, если поймем, что ничего не можем сделать. Если бы император хотел тебя убить, тебя убили бы. Может, и правда, озадачить Разумовского? Послушать, что он скажет.

— Нет. — Я отрицательно качнула головой. — Я ему не доверяю. У него какая-то своя игра. Вот с императором я бы побеседовала. Если нет какого-то чудесного способа попасть во дворец и взглянуть на личное дело.

— Во дворец попасть не так сложно, как кажется, — сказал Сава. — Я б организовал приглашение на бал, если б с отцом не поругался. Вот его попроси.

Он кивнул в сторону Матвея.

— Будет ли в этом толк? — усомнился Мишка. — Тот же князь, наверняка, узнает о приглашении. И будет пасти Яру. Как она проберется в архив?

— Ей необязательно, — сказал Матвей. — Могу я.

— Лучше я, — оживился Мишка. — За мной не будут следить.

— Хорошо, а что дальше? — спросил Сава. — Если записи нет, то понятно, что. Венечке конец. А если есть?

— Тогда можно и с Разумовским поговорить, — сказала я. — Выяснить, на каких условиях мне позволят жить. Если запись есть, он ее точно видел.

— И? — Сава смотрел исподлобья. —