Танец теней - Гурав Моханти

– Ты хочешь взобраться на зубчатую стену и объявить всему миру, что ты ничего не знаешь? – рявкнул Этари, сам не веря, что с его губ слетают эти слова. Почему он так зол? Почему у него так болят глаза? Он обернулся и, глянув вниз, увидел, что Какси кивает.

– Мы отнесем Провидца Миров во дворец, – скомандовала Какси.

И вот, в этом подвешенном состоянии между болезнью и здоровьем Ману был перенесен Какси и ее людьми на хранителя ветра. Двигатели с ревом ожили. Скоро он поднимется над стенами Айрана Мачила, минует парящие зеркала и летающих Д’рахи и пронесется по облачной улице прямо ко дворцу.

Какси ни разу не посмотрела вниз, чтобы отблагодарить Этари. Сделай она это, и, возможно, она спасла бы себя от той же ужасной участи, что ждала его. Она могла бы даже спасти весь этот мир.

II

Ману умирал. Рупа смотрела на как-то резко уменьшившуюся фигуру мужа: тот лежал, закатив глаза, так что были видны лишь белки, а руки все продолжали царапать пергамент, лежащий у него на груди, выписывая на нем какую-то тарабарщину. Волосы оставались все такими же черными, но лицо стало цвета простыни, на которой он лежал. В центре ярко-алой, похожей на остывающую лаву сферы застыл легкий синий проблеск, напоминающий океан, возникший внутри капли пламени. Сияние, мерцающее внутри, уже многие столетия постепенно угасало. Какие еще нужны были доказательства? Она снова повторила про себя: Ману умирал. Как он мог бросить ее, взвалив на ее плечи все трудности? Как он мог так поступить – особенно сейчас? За последние три дня, с тех пор как доставили Ману, поступило множество ужасающих сообщений, и казалось, что весь Айран Мачил был расцвечен алым. Даже по самым скромным оценкам, число жертв беспорядков было намного выше, чем во время Исхода, состоявшегося столетие назад. Но намного хуже всего происходящего была неуверенность, царящая в душе: почему это произошло? Чего они все хотели? На нее обрушилась волна разочарования, а за ней последовала волна ярости. Проснись, Ману!

Стремнина тоски, мчащейся под этими волнами, пыталась утащить ее на дно отчаяния, но Рупа яростно цеплялась за расколотую доску гнева. Он пробудится, сказала она себе, он пробудится и поможет нам пройти через все это. И тогда она придет в себя и даст волю чувствам. А пока она окунула тряпицу в теплую настойку нима и осторожно вытерла дрожащие руки Ману. Когда они только повели корабль человечества сквозь Великую Скорбь, ее ладони не смогли охватить могучую длань ее мужа. А теперь его рука казалась безвольной веточкой, облаченной в дряблую плоть. Увы, но разглядеть сейчас в этом человеке мужчину, которого она знала и любила веками, было крайне тяжело.

Он чуть пошевелился от ее прикосновения, но так и не пробудился: губы чуть дрогнули, повторяя все те же слова, которые он произнес, когда они обнаружили его на хранителе ветра – среди разодранных в клочья охранников.

– Сделать Выбор. Сделать Выбор.

Рупа раз за разом сплевывала красным бетелем в плевательницу – зубы уже стали оранжевыми от долгого жевания. О каком выборе он говорит? Никто не знал ответа. Всего лишь раз очнувшись от мучительных снов, Ману повернулся к ней и, плотно сомкнув глаза, завел бессвязные речи:

– Когда я был на небесах, Рупа, и посадил себе в глаз этого паука, я почувствовал, как он плетет странную паутину, сотканную из железных канатов и золотых нитей. И паутина эта открывает мои уши и заставляет меня слышать многое. Нет, не так! Услышь меня, любовь моя! Понимаешь, кто-то шептался? Я не знал языка, но умолчания в этих речах полны были предложений. Поступивших неизвестно от кого, но смертельных по сути. И я пробуждаюсь во тьме, ожидая, что я узрю их… Может, это было лишь грядущее, возможно, это лишь мои способности к предсказаниям глумятся надо мной, мне неведомо. Но эти видения, эти предложения… Они останутся невысказанными, покуда я не отрину заботы о настоящем… О нет, я не могу! Айран Мачил нужно спасти! – Для столь тяжко больного человека это была слишком долгая речь. Он замер, чтобы отдышаться, а затем вновь повернулся к ней, все так же не размыкая век. – Коли я не воспользуюсь этой новой силой, чтоб ныне позаботиться о городе, он будет разрушен, но, если я не узрю грядущее ныне, мы, так и не прозрев, будем двигаться к нему же до тех пор, пока мир не исчезнет во льду и огне. Но кого мне выбрать? Мой народ или мою расу? – Он говорил это с огромной страстью – так голодный мог бы просить еду, и Рупа сказала ему то, что он и жаждал услышать:

– Знай я, что сегодня мой последний день на земле, первое, что я бы сделала, – посадила дерево. Цивилизация развивается, когда ее главы рубят деревья, чтобы на появившихся землях возникли города, которые они уже никогда не увидят, – проронила Рупа, немного запоздало осознав, что эта метафора не совсем подходит Айран Мачилу – городу, который веками не видел смерти. И все же она настойчиво продолжила: – Делай то, что должен! Мир оценит твою жертву, когда твои дела станут лишь воспоминанием.

И тогда Ману слабо кивнул, потребовал пергамент и перо и, закатив глаза, погрузился в дремоту. Это произошло три дня назад, и с тех пор его состояние не изменилось.

Внезапно нахмурившись, Рупа вытерла мужу подбородок. Неуклюжая Акути позволила ему забрызгаться кхиром. Казалось, что дочка попросту не хочет учиться быть женщиной. Однажды Акути взойдет на трон – можно лишь надеяться, что это случится, когда Ману заберет всех домой. Но царица, неспособная управляться даже у себя дома, не сможет привести к расцвету истощенные остатки человеческой расы. Рупа надеялась, что, когда Акути увидит больного отца, это пробудит в ее душе чувство долга, но, увы, ничего не изменилось. Девушка подчинялась приказам, но делала это совершенно неискренне и неграциозно. Вчера, когда Рупа попросила ее закапать в глаза отцу лавандовые капли, Акути пораженно глянула на нее и, зажмурившись, яростно и безмолвно замотала головой – и делала она это до тех пор, пока Рупа не приказала ей уйти. Возможно, Акути просто хотела проверить, насколько далеко все может зайти, понимая при этом, что сама Рупа не отойдет от постели Ману. Что ж, Рупа Вайвасвата из Айрана Мачила была не из тех женщин, кого легко укротить кнутом.

Рупа покачала головой и