Адъютант Кутузова. Том 3 - Анджей Б.

Проскакал мимо палаток итальянских полков вице-короля Евгения Богарне. Остальные, Коленкур, Дюрок, Бертье и свита с конвоем едва поспевали за ним. Туман над Лучесой рассеивался. Кавалерия Мюрата переходила вброд. Наверху уже мелькали синие мундиры польских улан.

— Русские ушли, отдав без боя еще один город, ваше величество.

— Вижу, сударь. Или я, по-вашему, слепой на один глаз как их Кутузов?

— О, никак нет, сир…

— Куда направились их главные силы, по какой дороге двигается их артиллерия? Отставших и пленных у русских не было, а о шпионах, которые могли бы спокойно жить в Витебске, мы не позаботились. Запишите это в бюллетень, Дюрок.

Солнце еще не поднялось, а императору уже стало душно. Он почувствовал, как вспотел под треуголкой лоб.

— Послать в город! Найти жителей! — обернулся к Бертье.

Эскадрон польских улан на рысях пошел к Витебску, поднимая пыль. Через два часа перед Наполеоном предстали шестеро перепуганных насмерть, дрожащих, заросших до ушей бородами, евреев. Это были обыкновенные витебские жители, очевидно мелкие торговцы и ремесленники, каких Наполеон уже привык видеть в Польше, в Литве, в Белоруссии.

Испуганные и пораженные таким невиданным зрелищем, такой массой сверкающих мундиров, лентами и орденами генералов, евреи упали перед конем Евфратом на колени. Умный конь косил на них своими большими карими глазами.

— Что они говорят? — спросил Наполеон.

— Они просят о помиловании, ваше величество, — сняв шляпу, почтительно ответил польский капитан, прикомандированный к главному штабу в качестве переводчика.

— Они просят помиловать город? А где же ключи? Где ключи, черт возьми!

— Ваше величество, они говорят, что в Витебске нет городских ключей. Витебск не закрывается. В него можно просто въехать.

— Болван! — вырвалось у императора.

Он посмотрел в зрительную трубу на город. — Немедля послать по всем дорогам разъезды! — обернулся он к Бертье, стоявшему чуть позади. — На Петербург, на Смоленск!..

И, ударив Евфрата шпорами, помчался галопом вниз к Витебску, точно хотел в этот неудачный день свернуть себе шею.

* * *

А мы уходили из Витебска без суеты, без грохота падающих ящиков, без панического говора. Это был отход, выверенный до минут и до последнего подводного колеса. Вчера еще в домах теплились огоньки, пахло свежим хлебом, а теперь только гул пустоты, скрип ворот и редкий окрик часового. Дорога на север и восток уже была забита обозами; плотная вереница подвод тянулась, покачивая бочками с порохом, ящиками с ядрами, тюками с хлебом и крупой. На случай внезапной погони оставили в городе несколько пустых складов, пару тщательно заминированных подвалов и добрую порцию ложных бумаг в канцелярии, дабы запутать их штабистов. Мины, разумеется, были моего производства.

На реке еще темнели валы тумана, и лишь редкие отблески воды выдавали, где она петляет между лугов. На одном из холмов, прижав к боку карту, стоял Барклай, угрюмый, вглядывался в цепочку обозов, а Кутузов шепнул мне, чтоб передал артиллеристам держаться ближе к центру колонны, где дорога уходила вглубь России.

Прожектор я собрал на базе старого бронзового рефлектора от сигнального фонаря и катушки с медной обмоткой, что мы намотали вручную на деревянной оси, пропитанной смолой. Источником тока послужил примитивный генератор, крутимый вручную через редуктор от фургона, с намагниченными подковами вместо ротора. Линзу с оптической трубкой откуда-то раздобыл Голицын, тщательно отполировав ее песком и золой. Для охлаждения мы использовали кожух с водяным мешком, что-то вроде простейшего теплоотвода. Свет был слабее, чем дневной, но в темноте разрезал все, доставая до деревьев на десятки саженей вперед.

Когда раздался утренний залп, мы сначала подумали, что шандарахнула пробная артиллерия. Но звук был другим, не холостым, не учебным. Кутузов только поднял бровь, отпив из кружки.

— Это не мы, — заметил он, — и, судя по эхам, не они. Значит…?

— Давыдов, — сказал Платов, подходя с накинутой на плечи буркой. — Я же говорил: завтра будет веселуха. А он, лукавец, опередил.

На кожух барабана легли скатки бумаг, промокшие потом, с чернильными пятнами. Среди них лежала записка Давыдова:

«Цель достигнута. В обозах теперь только панику собирать. Давыдов» .

Собравшиеся штабные зашептались. Барклая не было. Командующий в это время проверял движения войск. Кутузов дал отмашку Голицыну:

— Передай, пусть усиливают дозоры и отводят часть сил влево. Если Давыдов нарезает кружево на фланге, мы подстрахуем его. А ты, Григорий Николаевич, покажи-ка мне свою игрушку.

Я показал. Светильник работал. Катушка прогревалась, медь покрылась тонкой копотью. Но когда я повернул шестерню, раздался слабый треск, искра проскочила внутри сердечника.

— Так-с… — протянул Кутузов. — Грома от тебя не добьемся, соколик, но если эта штучка ослепит французскую батарею на миг, то чума им на голову.

В сумерках, ближе к вечеру, по его приказу, мы вместе с Иваном Ильичом выставили опытный прожектор на склоне холма, прикрыв для начала брезентом. Он пока не был полноценным оружием, но, направленный в нужный момент, должен был дать эффект неожиданности. На худой конец, вызвать страх. А на войне, как известно, страх тот же снаряд.

Тем временем Зубов не дремал. Его человек в сером мундире с черной тростью прибыл в наш лагерь под видом курьера. Имени никто не знал, но в записке, случайно прочитанной Голицыным, значилось: «…не дать Кутузову утвердиться в командовании. Запретить опыты. Использовать духовенство для вмешательства…»

— Вот тебе и оккультизм, — буркнул Иван Ильич, складывая бумагу. — Намек понят. Если не молния свыше, то анафема снизу.

К вечеру разведка донесла: французы обнаружили наш арьергард с обозами, и их кавалерия начала преследовать с фланга. Уйти незаметно Барклаю с Кутузовым не удалось. Слышались переговоры солдат:

— Давыдов, говорят, устроил засаду в перелеске. Перебил конвой, и выкрал два ящика карт. А там и письма.

— Ага. Ври больше, сопляк. Среди бумаг вроде как расписание движения Барклая.

— Так что ж теперича? Будет погоня за нами?

— Не мы здесь повинны, малец. Про нас генералы непотребны думати…

…Ночь выдалась сухая, с напряженной тишиной, какой бывают только перед боем. Листва не шевелилась, даже кони