Знахарь IV - Павел Шимуро

Я объяснил. Четыре минуты без лишних слов: периметр, зоны, расстояния, поток воды, направление ветра, который должен уносить запах от деревни, а не к ней. Бран слушал, кивал, не переспрашивал. Когда я закончил, он развернулся и зашагал к толпе у навесов, и я услышал его голос — низкий, ровный, командный: «Кто стоит, быстро ко мне! Нужны жерди, шкуры и лопаты! Кто не может копать, режет ветки!»

Толпа зашевелилась. Люди поднимались с земли, брали инструменты, которые Кирена передавала через щель в стене. Бран распределял, указывал, ставил задачи, и в его движениях была та же целесообразность, которую я видел у Лайны: ни одного лишнего жеста, ни одного лишнего слова.

Я вернулся в дом. Горшок с экстрактом стоял на углях, источая густой запах мяты и горячего железа. Грибница в нише зеленела, готовая к сбору. На нижней полке двадцать шесть пиявок в горшке с водой ждали Горта.

Я сел за стол, достал чистый черепок и палочку.

Наверху черепка написал: «Протокол триажа, день 1». Ниже три столбца: зелёный, жёлтый, красный. В каждом столбце имена, если знал, или описания, если не знал. Рядом с каждым именем тон крови: «низкий, ровный», «высокий, рваный», «двойной».

Последнюю пометку я поставил напротив безымянного старика из тех, кто пришёл раньше: «Тон двойной. Раздвоенный. Наблюдать».

Палочка замерла над глиной. Я смотрел на это слово и пытался понять, что оно значило. У всех остальных пациентов тон был единым, пусть здоровым или больным, ровным или рваным, но одним. У этого старика в крови звучали два голоса, и второй голос не принадлежал человеку.

Я убрал черепок в нишу и пошёл проверять грибницу.

…

К ночи лагерь выглядел иначе.

Бран работал десять часов подряд, и за эти десять часов сделал больше, чем Дрен с Киреной сделали бы за три дня. Четыре навеса, поставленные буквой «П» вокруг центрального костра, с шкурами на жердях и лапником на полу. Два нужника, глубокие ямы, вырытые в тридцати шагах от лагеря, с ветрозащитными стенками из переплетённых веток. Дренажная канавка, прорезавшая склон наискосок и отводящая дождевую воду от лежанок к оврагу. Даже подобие умывальника.

Дагон и Лайна работали как слаженная пара, притёршаяся за пять суток совместного дежурства в карантине. Он раздавал лекарства по графику, каждые четыре часа обходил «жёлтую» зону со склянками гирудина, отсчитывая капли, проверяя пульс, записывая на обрывке коры время и дозу. Она меняла компрессы «красным», поила их ивовым отваром, укрывала тех, кто дрожал от озноба, и молча сидела рядом с теми, кто уже не дрожал.

Горт доил пиявок весь день. Справился, хотя руки дрожали так, что первые две склянки он едва не перевернул, и одна пиявка присосалась к мембране с такой силой, что он дёрнул палочку и расплескал каплю секрета на стол. Я видел, как он замер над этой каплей, растёкшейся по дереву, и его лицо стало таким, каким бывает лицо хирурга, уронившего инструмент в открытую рану: ужас, стыд и немедленное действие. Он промокнул каплю тряпкой, отжал в склянку и продолжил работать, не сказав ни слова. К вечеру на полке стояли шестнадцать склянок с прозрачной жидкостью, пронумерованные корявыми цифрами от одного до шестнадцати. Три пиявки сдохли в процессе.

Я передал через стену все шестнадцать склянок, три порции грибного бульона и ведро ивовой коры. Дагон принимал молча, пересчитывая, и на его лице стояло выражение человека, который получил патроны в разгар боя.

Ночь опустилась быстро, как опускается всегда в Подлеске.

Я сидел у стены, прижавшись спиной к брёвнам частокола. Земля под ладонями была тёплой от дневного тепла, и контур замкнулся на втором вдохе.

Водоворот в солнечном сплетении раскрутился ровно, без рывков. Поток двинулся по знакомому маршруту.

Отпустил контакт с землёй и считал секунды.

Контур держал. Энергия циркулировала по каналам на инерции водоворота, и каналы пропускали поток свободнее, чем вчера, как пропускает воду размытое русло.

Я сидел с закрытыми глазами и слушал свой пульс, когда из-за стены раздался крик — не испуганный, а озадаченный, как бывает озадачен голос человека, увидевшего то, чего быть не может.

— Лекарь! — голос Дагона, приглушённый расстоянием и толщиной брёвен, но отчётливый. — Лекарь, иди сюда!

Я вскочил. Колени хрустнули, правое предплечье отозвалось ноющей болью, но я уже бежал к щели в стене, к тому месту, где два бревна частокола не сходились вплотную и между ними оставался зазор в ладонь, через который я передавал лекарства и осматривал пациентов.

Прижался глазом к щели. Ночной лагерь освещался тремя кострами, и в их рыжем мерцающем свете я увидел «красную» зону, дальний угол навеса, где лежали девять терминальных.

Восемь лежали. Девятый сидел.

Тот самый безымянный старик из числа первых беженцев — худой, высохший, с ввалившимися щеками и пергаментной кожей, который три дня назад еле дышал, а вчера перестал реагировать на голос и прикосновения. Я ожидал, что он умрёт к утру, как умер Борн, как умерла Хельга сегодня днём — тихо, на выдохе, без боли, потому что ивовая кора и истощение организма к тому моменту были сильнее, чем воля к жизни.

Вместо этого он сидел прямо, неподвижно, с ровной спиной, которой у него не было ещё шесть часов назад, когда Лайна проверяла его пульс и сказала Дагону: «Слабеет. До утра, думаю». Его руки лежали на коленях ладонями вверх, пальцы расслаблены, и вся его поза напоминала не человека, пришедшего в себя после тяжёлой болезни, а статую, которую кто-то усадил и забыл.

Дагон стоял в трёх шагах. Его правая рука вытянута вперёд, и я видел, что он собирался проверить пульс.

Лайна стояла чуть дальше, у столба навеса. В её руке был нож, и она держала его не так, как держат нож для нарезки хлеба, а так, как держат оружие — лезвием от себя, рукоятью у бедра, готовая ударить.

— Лайна, — позвал её через щель негромко, ровно, как зовут человека, стоящего на краю.

Она не повернулась, но я услышал, как она втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

— Я видела такое, — сказала она. Голос глухой, севший, не её обычный деловитый голос, а другой — как у человека, который вспомнил то, что хотел забыть. — В Корневом Изломе. Мой отец перестал дышать вечером, утром сидел так же прямо и с открытыми глазами.