Двуглавый. Книга 3 - Михаил Иванович Казьмин

этот «Семёнов» пользовался в доме телефоном в тот самый день, когда погиб несчастный господин Ноговицын, а до того — в день, закончившийся объединением двух разумов в голове дворянина Елисеева. До звания прямой улики эти совпадения, конечно, не дотягивали, но и уровень улики косвенной переросли, что, однако, оставалось для нас лишь утешительным призом, поскольку поганцу опять удалось уйти — по словам Квасовой, покинул он дом почти сразу после звонка.

Выявилась на допросе управляющей и ещё одна неприятная для нас особенность ведения дел в домах госпожи Февралёвой, по крайней мере в том из них, которым управляла Квасова. Телефонных аппаратов в доме имелось две штуки на один номер, один стоял у самой управляющей, второй — в отдельной кабинке, в которой им пользовались жильцы. То есть, теоретически управляющая могла подслушивать разговоры, но никогда этого не делала. Более того, дверь в этой телефонной кабинке имела окно, глядя в которое жилец мог убедиться, что его разговор не слушают. Такая забота о конфиденциальности телефонных переговоров жильцов заметно повышала деловую репутацию госпожи Февралёвой и способствовала привлечению клиентов и, соответственно, росту доходов, но нам-то от того не легче, а совсем наоборот!

Тем временем Денневитцу доставили результаты дактилоскопирования комнаты, снимавшейся Яковлевым, пардон, Семёновым. Никаких его вещей там, понятно, не осталось — по словам Квасовой, и заселялся жилец, и покидал дом с одним и тем же неизменным саквояжем, довольно объёмным, зато всё, за что квартирант мог и должен был хвататься — дверные ручки, ручка на цепи сливного бачка унитаза, краны в умывальнике, графин и стаканы на столе — было обследовано самым старательным образом. Увы, но все эти предметы оказались тщательно вытертыми, и никаких отпечатков на них не осталось. Криминалисты, однако, показали высшую степень добросовестности, и сняли отпечатки пальцев с монет в изъятой при аресте управляющей кассе. Постарались они не зря — с одного из имевшихся в кассе серебряных рублей удалось снять отпечаток, совпавший с отпечатками того самого Василия Христофоровича Яковлева, он же одесский мошенник и аферист по кличке «Джексон», а госпожа Квасова совершенно определённо заявила, что среди денег, заплаченных жильцом, что назвался Семёновым, такая монета была.

Квасову тоже отпустили, на прощание Денневитц настоятельно рекомендовал ей в следующий раз при появлении этого Семёнова сразу звонить в полицию. Большой надежды на то, что Яковлев в очередной раз обеспечит себе доступ к телефону именно в этом доме, мы, конечно, не питали, но чем чёрт не шутит? Раньше-то он этой своей привычке не изменял…

Наскоро перекусив бутербродами с ветчиной и колбасой, да запив их чаем, мы продолжили. Пунктом следующим у нас шла очная ставка трактирщика Еропкина, двух его служащих и некоего Степана Фроловича Рюхина, среди московских уголовников человечка малоизвестного, поскольку сам он был родом из Нижнего Новгорода, где его под кличкой «Рюха» хорошо знали и в преступном мире, и в полиции. Пару месяцев назад Рюхин вернулся с каторги, отбыв там восемь лет за вооружённое ограбление, но в родных краях задержался ненадолго, решив поискать удачи в Москве. Нашёл, да. Только не удачу, а новый билет всё в те же не самые приятные для жизни места.

Хозяин трактира в Малом Трёхсвятительском переулке Матвей Еропкин и его служащие Никита Хренов и Фёдор Никаноров показали, что появился Рюхин в их заведении восемь дней назад, представился нормальным именем, а не кличкой («заведение у нас не для всякой шелупони, ваше высокоблагородие, к нам люди приличные ходют, назвался бы он по воровской кликухе, сей же час выпроводили да впредь бы и не пускали») и попросил хозяина звать его к телефону, если ему позвонят. За такую услугу Еропкин брал с Рюхина двадцать копеек в день. Дальше Рюхин посещал трактир ежедневно, в одни и те же вечерние часы. Заказывал всегда одно и то же, не шикуя, но и не шибко экономя, пил только пиво и понемногу, по два часа сидя с одной кружкой, пялился в «Московский листок», а может, и читал, кто ж его разберёт, сам ни с кем общение не заводил, редкие попытки других посетителей завязать разговор поддерживать неизменно отказывался, в общем, вёл себя тихо и спокойно. Звонок ему последовал только вчера, и Рюхин, кратко ответив, что всё понял, спокойно закончил с трапезой и ушёл. Оспаривать слова трактирщиков Рюхин не пытался, кратко подтвердив, что всё так и было. Получив со свидетелей подписи под протоколом, Денневитц со сдержанной важностью поблагодарил Еропкина и его служащих, принёс им от лица службы извинения за ночь под арестом, поинтересовался, есть ли у них претензии к условиям содержания, и, не получив таковых («мы, вашскобродь, люди с понятием, ежели дворцовая-то полиция, дело-то, стало быть, такое, сурьёзное, значится, дело»), пожал каждому руку и приказал Воронкову выделить господам Еропкину, Хренову и Никанорову провожатого до Спасских ворот. Проникшись важностью честно исполненного ими гражданского долга, названные господа с явным злорадством посмотрели на Рюхина и благополучно нас покинули.

— Приступайте, Дмитрий Антонович, — сказал Денневитц Воронкову, когда тот вернулся. Логично, Воронкову с уголовной публикой беседовать сподручнее.

— Эх, Рюхин-Рюхин, — с укоризной начал сыщик, устроившись поудобнее. — Вот сразу видно, что в Москве ты чужой и раскладов здешних не знаешь…

— А что, начальник, раз я не с Москвы, то глупый, значит? — огрызнулся Рюхин.

— Глупый, не глупый, но что тебя взяли с поличным и поедешь ты снова на каторгу, ты не только мне спасибо сказать должен, но и тем, кто тебя с заказчиком твоим свёл, — усмехнулся Воронков. — В Москве-то все уже знают, что связываться с этим господином себе дороже выходит. Одного, кого он на дело подрядил, прямо на деле и застрелили, а второго он сам же потом и отравил, чтобы тот его не сдал. Так что ты, Рюхин, ещё дёшево отделался…

Если из жалоб Рюхина на то, как несправедливо обошлась с ним жизнь, убрать матерщину с многочисленными словами-паразитами и заменить воровской жаргон на литературную лексику, картина получалась в чём-то даже интересная… Наслушавшись на каторге рассказов о московских молочных реках с кисельными берегами, о том, как легко и просто спрятаться в Москве после удачного дела, о совершенно невероятном шике, с которым в Москве можно жить на добытые деньги, Рюхин естественным образом принялся мечтать о покорении столицы, и когда после возвращения домой у него как-то не сложились отношения с нижегородским преступным миром, отдохнул немного, достал припрятанную перед арестом заначку, да и подался в