Великий реформатор - Денис Старый

— Лед встает, ваша милость, — пробасил старший помощник, кивнув на заиндевевшее окно каюты. — Мы рискуем раздавить борта. За такой риск барыш должен быть серьезным. Иначе мы не поднимем паруса.

Говорил он на английском языке. Наверное, посчитал, что это такой вот способ тайной передачи информации. Но, нет…

— А ты бы не наглел бы, — отвечал я, усмехнувшись, на английском языке. — И без того плачу очень много. А еще больше посулил вам за службу в России. Таких денег не заработаете даже капитанами в Индийском океане.

А ведь мне пришлось еще заплатить и в Ост-Индскую компанию, чтобы они не препятствовали. Все же эти три три корабля, что были под командованием Крюйса, не его личные, а компании принадлежат. Наши корабли, русские, тоже к весне будут не только готовы, но и «обкатаны». Но ждать весны я не мог.

Пришлось все же отсчитать еще пять золотых сверху. Только тогда офицеры довольно переглянулись и вышли на палубу орать приказы матросам.

К великому удивлению всех и каждого, нынешняя зима уже в декабре показала суровый, ледяной норов. Рижский залив, который обычно держался до января или даже до февраля, нынче сковало намертво. Буквально вчера в копенгагенском порту шептались, что купцам, рискнувшим идти в Ригу, пришлось прорубать путь во льду топорами, оббивать носы кораблей деревом и даже жечь костры прямо на замерзшем заливе, чтобы хоть как-то пробить полыньи.

Нам такой риск был ни к чему. Тем более, что судя по всему, мороз на пару градусов еще больше усилился.

Оставался морской путь до Кёнигсберга — самого надежного незамерзающего порта в этих широтах. Точнее, кораблям предстояло бросить якоря в Пиллау, морских воротах прусской второй столицы, так как сам город и порт пока существовали раздельно, хотя для меня вся эта агломерация сливалась в одно понятие.

Погрузка шла до глубокой ночи. Три корабля были жизненно необходимы: помимо половины моих вооруженных бойцов, на борт поднимались более ста важнейших пассажиров. Я лично стоял на продуваемом ледяным ветром пирсе, контролируя, как по скрипящим сходням поднимаются лучшие мастера из Голландии и Франции. Оружейники, литейщики, инженеры. Некоторые шли с женами, кутая озябших детей в шерстяные платки. Испуганные, оторванные от родины, но поверившие моим посулам. Это был тот самый костяк, который в будущем превратится в становой хребет новой промышленности России.

Многие мастера, несмотря на неудобства, еще и благодарили судьбу. Мы же облазили все тюрьмы, все долговые ямы, чтобы многих мастеровых вызволить. Некоторые ждали казни, или насильственное заключение контракта с флотом. Денег потрачено неимоверно. Уже, и треть от всех средств пошли в дело.

И, да — это отнюдь не все люди, которые отправлялись в Россию. Только те, размещение которых обходилось бы еще дороже, чем отправка с оказией, со мной, в Россию. Пусть пока и в Восточную Пруссию курфюршества Бранденбург. А были и явно ценные люди, которых могли переманить и местные дельцы. Так что таких в первую очередь в Россию свести нужно.

Рядом со мной, кутаясь в подбитый мехом плащ, переминался с ноги на ногу Прозоровский. Он оставался здесь. Но вышел провести. Да и чего делать? Не в мастерских же работать, как это делал иногда и я, а Степка так и не вылазил с мануфактур. Тоже едет со мной. Хватит прохлаждаться. Опыта уже набрался, пора внедрять. Но с умом, с учетом нашей специфики и промышленных традиций, которые, как признавался и сам мой брат, в России имеются и неплохие.

— Значит, во Францию? — в очередной раз уточнил он, пряча нос в воротник. — Да, ты прав, Егор, прав… Там нынче сила. Но сложно же придется. После того, как мы забрали их большой корабль.

Князь посмотрел на меня с укором. Но не высказал на прямую, что, мол, я ему осложнил жизнь тем рейдом в стамбульском порту.

И, да. Мы теперь общались вообще без ретуши и пиетета. Было пару раз, что и повздорили. Но недостаток общения сказывался. И все чаще ужинали и обедали вместе. Я старался сперва быть интересным собеседником, но когда понял, что многие мои идеи приходятся по нраву Прозоровскому действовал уже с целью. Я, как мне кажется, заручился теперь поддержкой и клана Прозоровских. Многие мои идеи он стал воспринимать порой даже с превеликим энтузиазмом.

— Во Францию, — жестко подтвердил я, поворачиваясь к нему. — Нужно навести мосты с их третьим сословием. Ремесленниками, торговцами, фабрикантами. Особенно с протестантами.

— Зачем нам их еретики? — нахмурился Прозоровский.

— Затем, что Людовик XIV на старости лет решил поиграть в святого. Французская аристократия гниет заживо в роскоши, и чтобы отвлечь внимание, король скоро начнет бороться за «чистоту веры». Попомни мое слово: в ближайшее время он отменит Нантский эдикт.

Прозоровский удивленно вскинул брови. Об этом документе, гарантировавшем хрупкий мир между католиками и протестантами-гугенотами, знал каждый дипломат. Для кого-то веротерпимость во Франции казалась слабостью католического большинства и элит. Некоторые оценивали подобный документ, как опережающий свое время.

Но я знал, что уже в следующем году Нантский эдикт будет отменен.

— Нам нет дела до того, как французский король сходит с ума, — продолжил я, перекрикивая шум ветра и скрип снастей. — Но как только эдикт отменят, тысячи гугенотов побегут из страны. Куда? В колонии Нового Света. В Швейцарию. В Бранденбург.

Я сделал паузу, вспоминая историю иного мира. Именно этот приток первоклассных французских мозгов и рабочих рук позволит курфюрсту Бранденбурга совершить экономическое чудо и выстроить мощнейшую прусскую военную машину, несмотря на скудные демографические ресурсы. В иной реальности Россия упустила этот шанс. Здесь — не упустит.

— Нам нужно перехватить этот поток. Вербовать, обещать земли, защиту государя, деньги на открытие мануфактур. Коли уж сии розмыслы, военные и мастера хлынут в русское царство, мы решим сложности с рабочим людом в один год. Из-под носа у Бранденбурга уведем!

— Сделаю. Разве ж не разумею я сие? — твердо кивнул он.

Я коротко обнял его на прощание и шагнул на палубу флагмана.

Эскадра Крюиса показала себя во всей красе. Поймав попутный, режущий лицо ледяной ветер, мы вышли из Копенгагена. Корабли шли дерзко, на полном галсе, прорубая темные балтийские волны. Путь занял всего двое суток бешеных скачек по штормовому морю.

Когда на горизонте из зимней мглы выросли серые бастионы крепости Пиллау, прусские портовые стражники на пирсах замерли в откровенном изумлении. Они никак не ожидали увидеть в такую