Слуга Государев 9. Империя - Денис Старый

горд этим европейским вечером, и именно Лопухина сейчас всё испортила. Она одним этим истеричным, грязным актом навсегда разрушила любые, даже самые робкие фантазии молодого Петра на свой счет. Актив обесценился до нуля.

Опозоренный Илларион Аврамович, красный как рак, подхватил брыкающуюся дочь на руки. Тут же к ним подлетела царица Наталья Кирилловна. Она с тревогой стала всматриваться в лицо Евдокии, ища, возможно, признаки злого умысла или отравления.

Если бы в этом времени существовала нормальная судебно-медицинская экспертиза, токсикология, конечно же, мгновенно выявила бы всё то, что сейчас бурлило в крови у несостоявшейся царской невесты. Вот только я был абсолютно уверен, что сама Евдокия, когда придет в себя, ничего внятного не скажет. Будет ссылаться лишь на божественное вмешательство: дескать, сам Бог её сподвиг на прозрение и заставил обличить греховный европейский срам.

А я тем временем холодно, рационально и жестко размышлял о рисках. Того парня из моей агентуры, который всё-таки филигранно подмешал в клюквенный морс Евдокии эти капли, придется ликвидировать. Оставлять такого свидетеля, знающего, что я травил царскую фаворитку, категорически нельзя. Мертвые молчат, а тайны такого уровня не должны иметь уязвимостей. Надо будет сегодня же вечером отдать Игнату негласный приказ о зачистке.

После случившегося, когда опозоренные Лопухины поспешно уехали прочь, вечер как-то сразу не задался. Морок спал. Некоторые бояре начали откровенно, мрачно напиваться, а потом один за другим уходили, не прощаясь.

Я, конечно, мог бы вмешаться, скомандовать музыкантам сменить ритм, запустить какую-нибудь забаву и развеять эту тягостную атмосферу. Однако, как антикризисный менеджер, посчитал, что делать этого не нужно. Пускай Пётр, да и другие приглашённые, которым искренне нравилось всё происходящее до инцидента, прочувствуют эту потерю. Пускай они четко знают, из-за кого именно у них украли этот волшебный вечер. Отрицательное закрепление сработает лучше любых уговоров.

И вдруг, когда уставшие музыканты уже по пятому кругу, без прежнего задора заиграли тот самый вальс Доги, массивные двери бального зала с грохотом распахнулись.

Внутрь, отталкивая зазевавшуюся стражу, влетел замыленный, грязный, тяжело дышащий ротмистр. Его лицо было серым от усталости, а в сапогах хлюпал растаявший снег.

— Государь! — хрипло выпалил он, падая на одно колено прямо на начищенный паркет. — Казаки на юге взбунтовались!

Музыка оборвалась. Пётр резко подался вперед.

— Ногайского хана убили, и всех его приближенных вырезали! — продолжил вестник на выдохе. — Ногайцы присоединились к бунтующим казакам… Но главное, Ваше Величество… Среди зачинщиков наши разъезды видели австрийских военных советников! И знать не ведаем, может и цесарцы с ними.

В зале повисла мертвая, звенящая тишина.

Я медленно сжал кулаки. Похоже, в моей грандиозной стратегии всё-таки нашлась брешь, которую я до конца не просчитал. Неужели нашим «западным партнерам» уже со стороны настолько хорошо видно, что мы укрепляемся? Что Россия встала на прочную дорогу создания настоящей, зубастой Империи? Что здесь началась эпоха великих реформ, и если нас сейчас не остановить, то завтра мы изменим политический ландшафт всей Евразии?

Что ж. Рвать на себе волосы и паниковать — это удел слабых, а для этого у нас точно нет никаких причин. Сметы составлены, заводы работают, пушки льются.

Вы хотели войны руками марионеток? Вы её получите. А вот принуждать вас всех к миру на наших условиях… пожалуй, этим мы прямо с завтрашнего утра плотно и займёмся.

Глава 2

Преображенское

19 февраля 1685 год.

Я бы этому крикуну, который ворвался прямо на бал и с порога вывалил важнейшие государственные вести, язык бы укоротил на пару дюймов. Собственноручно. Каким нужно быть идиотом, чтобы орать о таких вещах посреди празднично освещенного зала, на глазах у десятков иностранных соглядатаев и впечатлительных придворных дам? Нет ничего страшнее и губительнее для воюющей державы, чем всеобщая, мгновенно поглощающая рассудок паника.

А ведь ситуацию нужно было понимать во всей ее леденящей душу глубине. Иррациональный, вековой страх перед Дикой Степью, перед османами, которые в глазах обывателя казались несокрушимой адской ордой… Да еще помноженный на слухи о том, что турки действуют если не в прямом военном союзе, то, как минимум, в дьявольски точной согласованности с австрийцами!

«Всё пропало, мы в осаде шведов, турок, австрийцев и…» — вот как в двух словах можно было охарактеризовать ту удушливую атмосферу, что мгновенно повисла в русском обществе. И, признаться честно, этим упадническим тенденциям было дьявольски сложно не поддаться. Требовалась поистине ледяная выдержка, чтобы сохранить холодную, трезвую голову, когда вокруг все готовились надевать саван.

Нас в полумраке государева кабинета было шестеро.

Впрочем, тех, кто реально вел игру и обсуждал геополитический капкан, было только трое: я, государь и привлеченный мной для «консультаций» Бернард Таннер. Вернее, это было его собеседование.

Этот дипломат, по законам жанра и тайной войны, уже давным-давно должен был лежать в дубовом гробу. Учитывая то, что он знал, и с каким смертоносным багажом секретных сведений он сбежал из Священной Римской империи, его выживание было чудом. Явная недоработка наших «западных партнеров», которых впору было уже открыто называть врагами.

И прямо сейчас, в этой душной комнате, Таннер проходил ту самую, главную проверку на лояльность. Проверку на право жить.

Он это прекрасно понимал. Дипломат то и дело нервно поглядывал именно в мою сторону. Он чувствовал, и небезосновательно, что если сейчас начнет вилять хвостом, юлить или гнать государю откровенную дезинформацию, я раскушу это в ту же секунду. И тогда вопрос о службе Таннера под сенью двуглавого орла отпадет сам собой. Его просто объявят изобличенным шпионом Священной Римской империи со всеми вытекающими из этого подвально-пыточными последствиями. Именно такой исход напрашивался в первую очередь, оттого-то я и сомневался в каждом его слове, препарируя его речь, как хирург.

С другой же стороны, австриец был загнан в угол. Чтобы купить свою жизнь и должность в России, он был вынужден прямо сейчас произносить слова, которые ставили жирный, несмываемый крест на его возвращении в Вену. Шаг вправо, шаг влево — плаха.

Трое других присутствующих сидели в тени, не проронив ни звука.

Неподалеку от меня, тяжело опираясь на подлокотники кресла, восседал один из представителей могущественного клана Долгоруковых. Чуть поодаль — выходец из рода Барятинских.

Зачем государь притащил сюда этих товарищей, я до конца так и не понял. Скорее всего, эти заросшие бородами столпы общества олицетворяли собой ту самую глухую, вязкую реакцию, которая только и ждет момента, чтобы вставить толстое бревно в спицы раскручивающегося маховика моих реформ. Если царь решил, что каждое его слово, каждое политическое решение должно сопровождаться