Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

— Зуев записывал, — сказал я.

— Зуев записывал, — согласился Огурцов. Сказал это спокойно, как факт — не горько, не торжественно. Просто факт.

— Вы знали его хорошо? — спросил Капустин у Огурцова.

— Знал. — Пауза. — Он сначала раздражал. Всё время с блокнотом, всё время спрашивает. Потом привык. Потом — хорошо стало, что он есть. — Пауза. — Потом — не стало.

Капустин молчал.

— Такое бывает, — сказал он наконец.

— Бывает, — согласился Огурцов. — Часто.

Мы сидели втроём. Печка потрескивала. Снаружи темнело — январские сумерки, быстрые и плотные.

— Ларин, — сказал Огурцов.

— Да.

— Петров спрашивал — когда Капустин приедет, можно зайти?

Я посмотрел на Капустина. Тот кивнул.

— Пусть заходит.

Петров вошёл — осторожно, как входят в чужое пространство. Увидел Капустина, остановился.

— Здравия желаю, — сказал он.

— Петров? — спросил Капустин.

— Так точно.

Капустин смотрел на него несколько секунд.

— Помню тебя, — сказал он. — Теплушка у Бреста. Ты сидел в углу и держал винтовку поперёк коленей.

Петров не ожидал этого.

— Помните?

— Помню, — сказал Капустин. — Я всех помню. — Помолчал. — Ты стал другим.

— Научился, — сказал Петров. И после паузы добавил — тихо, без пафоса: — Он учил.

— Я знаю, — сказал Капустин.

Петров сел рядом с Огурцовым. Они смотрели на Капустина с тем похожим выражением — спокойным, без восхищения, но с признанием. Как смотрят на человека, чья ценность понятна без объяснений.

Я смотрел на всех троих и думал странную мещь.

Июнь сорок первого — теплушка, тридцать семь человек, никто из которых не знал меня. Теперь — этот блиндаж, эти люди. Капустин, который запустил всё. Огурцов, который наблюдает за мной, потому что решил, что нужно. Петров, который вырос из мальчика в бойца.

Я не планировал ни одного из этих людей. Они просто оказались рядом.

Может, это и есть то, чего не хватало в той жизни, которой больше нет. Не задачи и не война. Люди, которые рядом.

Капустин уехал поздно — почти в полночь. Связной приехал за ним: штаб требовал назад.

Мы стояли у машины — вдвоём, остальные ушли.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Сорок второй будет тяжёлый.

— Знаю.

— Тяжелее, чем сорок первый, — сказал он. — Если такое возможно.

— Возможно, — сказал я.

— Ты держись.

— И ты, — сказал я.

Он посмотрел на меня — долго, в темноте, в январский мороз.

— Ларин. Тот документ, который я написал. Личный.

— Да.

— Я думаю отправить его всё-таки. В штаб армии, через Малинина.

— Зачем?

— Потому что там написано важное, — сказал он. — Не про тебя. Про то, как нужно думать о войне. Про то, чему ты учишь — может, сам не зная что учишь. Это должно быть записано.

— «То, что не записано — не существует», — сказал я.

— Зуев?

— Зуев.

Капустин молчал секунду.

— Умный был человек.

— Умный.

— Хорошо, что успел написать, что успел.

Он сел в машину. Дверца закрылась. Мотор кашлянул, завёлся — тот же звук, что утром, только в обратную сторону.

Я стоял и смотрел, пока фары не скрылись за поворотом.

Тридцать два месяца впереди.

Капустин сказал: тяжелее сорок первого. Он не знал, насколько прав.

Я знал.

Но я также знал — и это было важнее — что эти трое людей, которые сейчас спали в блиндажах вокруг, доживут. Я решил это как задачу, а не как надежду.

Задачи решаются.

Я пошёл обратно.

Глава 3

Рябов принял меня девятого января.

Не официально — неофициально. Позвал вечером, когда уже стемнело, в свой блиндаж. Там было тесно: стол, две лавки, карта на стене, печка в углу. Пахло табаком и хвойной смолой от свежих брёвен.

На столе стоял чайник и два стакана. Никакого алкоголя — Рябов, как я узнал потом, не пил совсем. Не из принципа — из расчёта: говорил, что голова нужна всегда.

Он сидел и смотрел на меня, пока я входил. Просто смотрел — без приветствия, без «садись». Просто смотрел и оценивал.

Я сел сам.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты лейтенант с декабря. До этого — младший сержант с сентября. До этого — ефрейтор.

— Так точно.

— Военное образование?

— Нет.

— Училище?

— Нет.

— Курсы?

— Нет.

Рябов смотрел на меня. Лицо у него было такое, каким бывает, когда человек уже принял решение и теперь проверяет, правильное ли оно.

— Семь классов образования из Воронежа, — сказал он.

— По документам.

— По документам, — повторил он. Медленно, как пробует слова на вкус. — Ты сказал «по документам». Не «да».

Я смотрел на него.

— Сказал, — согласился я.

Рябов взял чайник, налил в оба стакана. Подвинул один ко мне.

— Ларин, — сказал он. — Я тридцать пять лет. Финская война, потом эта. В армии с двадцать четвёртого года — с восемнадцати лет. Я видел много людей. — Пауза. — Ты не тот, за кого себя выдаёшь.

Я молчал.

— Мне всё равно, — сказал он. — Я не Кратов. Моя работа — воевать и беречь людей. Твои документы — не моя работа. — Он взял стакан. — Но я хочу, чтобы ты знал: я вижу. Это важно — чтобы между командиром и его людьми не было иллюзий.

— Понятно, — сказал я.

— Воюй, — сказал он. — Так, как умеешь. Остальное — твоё дело.

Это было всё. Коротко, точно, без лишнего. Второй командир после Капустина, который принял правило: видит, молчит, работает.

Я поднял стакан.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал Рябов. — Пей чай. Потом расскажу про взвод.

Взвод я принял на следующее утро.

Сорок три человека — трое сверх штатного числа, потому что батальон был усилен перед Ржевом. Три отделения, три командира. Я выстроил их у блиндажа в десять утра — мороз двадцать четыре градуса, дыхание видно, ноги у некоторых переминаются.

Смотрел на лица.

Это всегда первое — лица. Можно читать документы, можно спрашивать командиров отделений, но лица дают то, что нельзя записать. Страх или его отсутствие. Усталость — рабочая или ломающая. Скепсис к новому командиру — здоровый или ядовитый.

Я видел разное.

В первом отделении — сержант Кулик, лет двадцати восьми, плотный, смотрит прямо. Хорошо. Во втором — сержант Тарасов, моложе, нервный — не от страха, от темперамента. Это управляемо. В третьем — сержант Дёмин, самый опытный на вид, за сорок, держится отдельно от двух других. Это нужно будет понять.

Остальные сорок — разные. Молодые и немолодые, из разных частей, с разным опытом. Я не знал их ещё — они не знали меня.

— Меня зовут Ларин, — сказал я. — Лейтенант. Буду командовать взводом.

Тишина. Ожидали, что буду говорить дальше —