Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

— Я видел документы.

— В документах указано, что мастера ушли сами.

Он понял, к чему я клоню. Краем губ едва заметно тронулась усталая усмешка.

— Вы быстро учитесь, госпожа Воронова.

— У меня семь дней.

— У вас меньше, если считать честно.

— Почему?

Сани качнулись на выбоине, и я ухватилась за ремешок у дверцы. Ратмир подождал, пока лошади выровняют ход.

— Потому что Совет не станет ждать семь дней, чтобы убедиться в вашем провале. Люди Златы Ружинской окажутся у ярмарки раньше вас. Должники узнают о передаче к вечеру. Бывшие мастера — к утру. Если кто-то захочет сорвать первый осмотр, он начнёт сегодня.

— Вы говорите так, словно мне помогаете.

— Я говорю так, как есть.

— А почему сопровождаете?

— Потому что моя подпись стоит на акте передачи. Пока действует испытательный срок, я отвечаю за законность процедуры.

Законность. Удобное слово. За ним можно было спрятать и помощь, и безразличие.

Сани свернули с широкой улицы на дорогу, где мостовая пропала под плотным снегом. Дома расступились. Впереди показалась окраина: низкие склады, пустые дворы, старая караульная башня с погасшим фонарём. Дальше темнела линия деревянных ворот, над которыми висела большая вывеска на ржавых цепях.

Я ещё издали поняла, что это и есть зимняя ярмарка.

Она не выглядела наследством. Она выглядела приговором, который много лет стоял под снегом и ждал, кому его вручат.

Ворота перекосились, одна створка была подпёрта бревном. По краям площади тянулись торговые ряды с проваленными навесами. Лавки стояли закрытые, у некоторых дверей не хватало петель, ставни болтались, и от каждого порыва ветра по площади проходил долгий деревянный стон. Возле весовой избы лежали занесённые снегом бочки. На крыше сторожевой будки выросли сосульки, похожие на решётку. В центре площади под белым покровом угадывался круг из тёмного камня.

Сани остановились у ворот. Кучер не стал подъезжать ближе и даже не обернулся, ожидая приказа. Похоже, сюда действительно не любили ездить.

Я вышла, едва не поскользнулась, но удержалась. Холод сразу пробрался под траурную накидку, защипал щёки, наполнил лёгкие запахом снега, старого дерева и давно погасших очагов. В городе были шум и чужие взгляды. Здесь стояла такая пустота, что в ней слышалось, как с цепи вывески падает снежная крошка.

Ратмир подошёл к воротам и осмотрел замок.

— Сторожей нет, — сказал он.

— Их уволили?

— Они ушли после последнего спора о плате.

— Все уходят сами, если верить документам.

Он взглянул на меня, но промолчал.

Я подняла голову к вывеске. Сквозь ржавчину и лёд проступали старые буквы: “Северная зимняя ярмарка”. Ниже был знак — круг, пересечённый тремя линиями, похожими на дороги, сходящиеся в центре. В чужой памяти не нашлось объяснения, но пальцы почему-то потянулись к акту передачи в папке.

— Здесь торговали только зимой? — спросила я.

— Главный торг открывали с первым снегом и закрывали перед весенней распутицей. Раньше сюда приезжали мастера из окрестных слобод, купцы с северной дороги, сборщики пушнины, резчики, ткачи, кузнецы, свечники. Потом начались споры о сборах. Места дорожали, людей выгоняли, старые договоры терялись. Последние два года ярмарка стоит пустой.

Он говорил спокойно, но я слышала за этим не историю места, а чью-то долгую работу. Чтобы убить ярмарку, мало одного плохого сезона. Нужно годами повышать сборы, выдавливать мастеров, терять бумаги, ссорить людей, пугать покупателей и ждать, когда все поверят, что место умерло само.

— Кто получит её, если я не справлюсь? — спросила я.

— Совет.

— А потом?

Ратмир посмотрел на ворота.

— Потом, вероятно, будет объявлен новый управляющий.

— Злата?

— У её семьи есть средства на восстановление.

— Конечно.

Я подошла к створке ворот. Дерево под ладонью оказалось шершавым, промёрзшим, с глубокими зарубками. В щели между досками виднелась площадь. Пустая, белая, огромная. Она не звала и не просила. Она просто существовала, равнодушная к тому, что ещё одна женщина с чужой памятью стояла на пороге и пыталась не показать, как ей страшно.

— Ключ у вас? — спросила я.

Ратмир протянул мне связку. На кольце висело три ключа. Два маленьких, один большой, почерневший от времени. Когда я взяла его, в голове вновь всплыл Всеволод у окна. Та же тяжесть металла в ладони. Те же слова: “Не подписывай сразу”.

— Это ключ от ворот?

— По описи — да.

По описи. Я уже начинала ненавидеть эти слова.

Ключ вошёл в замок не сразу. Пришлось надавить, повернуть, затем ещё раз, чувствуя, как сопротивляется старый механизм. Ратмир не вмешался. Только стоял рядом, пока я сама боролась с тяжёлым железом. Наконец внутри что-то хрустнуло, створка дрогнула и подалась вперёд.

Я открыла ворота ровно настолько, чтобы пройти.

Первый шаг на площадь дался труднее, чем подпись под актом передачи. Там, в зале Совета, я выбирала между унижением и риском. Здесь риск обрёл форму: пустые ряды, долги, враги, семь дней и ни одного человека, который ждал бы меня с добром.

Снег под сапогами скрипнул. Звук прокатился по площади, задел закрытые лавки, ударился о весовую избу и вернулся ко мне тонким откликом. Я остановилась у самого края каменного круга.

— Что это? — спросила я.

Ратмир остался у ворот.

— Старый ярмарочный круг. Здесь утверждали первые сделки сезона.

— Сейчас он имеет силу?

— По современным правилам — нет.

Я вспомнила зачёркнутую строку в акте. “Спор о праве первичного круга не закрыт”.

— А по старым?

Он не ответил.

Я сделала второй шаг. Потом третий. Ветер прошёл по рядам, и вывески над лавками закачались одна за другой, будто кто-то невидимый проверял, какие ещё держатся на петлях. На дальнем конце площади с крыши сорвался пласт снега и рассыпался белой пылью. Я прижала папку к груди.

— Соломея Андреевна, — позвал Ратмир.

В его голосе впервые появилась настороженность.

Я обернулась не сразу, потому что в центре круга под снегом проступила линия. Тонкая, серебристая, она шла от моего сапога к первому ряду лавок. Затем вспыхнула другая линия, третья, четвёртая. Каменный круг освобождался от снега сам, открывая узор из дорог, весов, ключей и маленьких торговых знаков.

Над воротами заскрежетала цепь.

Кучер испуганно вскрикнул. Ратмир шагнул на площадь, но остановился, когда старая вывеска над входом дрогнула и покрылась светом изнутри. Ржавчина на буквах не исчезла, дерево не стало новым, но знак ожил так ярко, что зимний сумрак отступил от