Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Серебряные линии в центре круга сошлись у моих ног. Воздух наполнился звоном, глубоким и чистым, как от большого колокола под снегом. Я стояла посреди заброшенной ярмарки, с чужим именем, чужой болью и актом передачи в руках, а над воротами одна за другой проступили огненные буквы:

«Хозяйка вернулась»

Глава 2. Пустые ряды и чужие долги

Глава 2. Пустые ряды и чужие долги

Огненные буквы держались над воротами несколько долгих ударов сердца, и за это время я успела почувствовать сразу всё: холод, страх, тяжесть папки под пальцами, чужое кольцо на руке и такое пристальное внимание Ратмира, что оно касалось кожи сильнее ветра.

Потом вывеска дрогнула. Свет не погас сразу, а ушёл внутрь дерева тонкими серебряными прожилками, словно старые буквы втянули дыхание обратно. По площади прокатился последний глухой звон, отозвался под навесами, зацепился за ледяные сосульки на сторожевой будке и стих где-то в глубине пустых торговых рядов.

Кучер у ворот торопливо перекрестился по-северински, двумя пальцами касаясь лба и левой стороны груди. Лошади переступили, сбивая копытами жёсткий снег. Ратмир стоял в нескольких шагах от меня, и впервые за всё время его холодное служебное лицо потеряло ту неподвижность, за которую можно было спрятать любые мысли.

— Вы знали? — спросил он.

Голос у него остался ровным, но я уже слышала разницу. В Совете он говорил как человек, читающий постановления. Сейчас — как тот, кто увидел нарушение привычного порядка и не собирался делать вид, что ничего не произошло.

Я посмотрела на свои руки. Акт передачи в кожаной папке был прижат к груди так крепко, что края впивались в ладонь.

— Если бы знала, — ответила я, — наверное, выбрала бы момент с меньшим количеством свидетелей.

Ратмир перевёл взгляд на ворота. Надпись исчезла, но дерево вокруг старого знака ещё хранило слабый отблеск, похожий на свет под тонким слоем золы.

— Ярмарочный знак не загорался много лет.

— С тех пор, как закрыли торг?

— Дольше. Последний раз его видели при старой хозяйке.

— У этой ярмарки была хозяйка?

Он не ответил сразу. От этого короткого молчания мне стало ясно: да, была, и это не относилось к тем вещам, которые принято рассказывать вдове в первый день испытательного срока.

Я сделала шаг к центру каменного круга. Серебряные линии под снегом уже потускнели, но узор всё ещё угадывался: расходящиеся дороги, маленькие весы, ключи, связки нитей, молотки, чаши с монетами и какой-то знак, похожий на раскрытую ладонь. Снег вокруг моего сапога подтаял тонким ободком, хотя холода меньше не стало.

— Мне нужно понять, что здесь есть, — сказала я. — Не по описи Совета. По-настоящему.

— Сейчас лучше вернуться в город, — произнёс Ратмир. — До темноты осталось мало времени.

Я подняла на него глаза.

— У меня семь дней. Вы сами сказали, что честно считать нужно меньше. Если я уеду сейчас, к утру здесь будет не ярмарка, а чужой склад для чужих людей.

Он оглянулся на ворота, потом на пустые лавки. Мне показалось, он тоже это понимал. Злата Ружинская не стала бы ждать, пока я привыкну к новому имени и найду, где у Соломеи лежат тёплые перчатки. Если люди Совета уже знали о передаче, значит, слух пошёл по городу вместе с первыми санями. К вечеру о моей подписи будут говорить в гостиных дворах, в чайных лавках, у печников, в караульных, на кухнях чужих домов. К утру каждая крыса в Северине узнает, что списанная вдова получила мёртвую ярмарку.

— Осмотрим главный ряд и весовую избу, — решил Ратмир. — Без дальних складов. Там может быть опасно.

— Опасно из-за старых досок или из-за старых долгов?

— И то и другое иногда ломает шею.

Он сказал это сухо, без попытки напугать. Я кивнула и пошла вперёд, стараясь не смотреть на вывеску каждые несколько шагов. Хотелось убедиться, что она снова не вспыхнет и не выдаст мне ещё какую-нибудь тайну, к которой я окажусь не готова.

Главный ряд начинался справа от каменного круга. Когда-то здесь, наверное, было красиво: крепкие навесы, резные стойки, широкие прилавки, крючья для фонарей, таблички с именами мастеров. Сейчас снег лежал на досках неровными горбами. У первой лавки ставень сорвало с нижней петли, и он бился о стену при каждом порыве ветра. На двери второй лавки чёрной краской было выведено: “Вдове здесь не место”. Краска успела растечься по волокнам дерева, значит, писали не сегодня, но и не много лет назад.

Я остановилась перед надписью.

— Это прежней Соломее?

— Вероятно.

— За что её так ненавидели?

Ратмир подошёл ближе, посмотрел на дверь, потом на следы под ней. Снег был свежий, но у порога темнела утоптанная полоса. Кто-то приходил сюда недавно.

— Иногда ненавидят не за поступки, а за удобство, — сказал он. — На покойную репутацию легко повесить чужие решения.

Я не ожидала от него такой фразы. В ней не было тепла, но была внимательность. Та самая, с которой он в зале Совета заметил зачёркнутую строку и не дал председателю спрятать лист слишком быстро.

— Вы тоже сомневаетесь в документах? — спросила я.

— Я сомневаюсь в людях, которые требуют подпись до того, как человек прочёл бумагу.

— Для княжего пристава это опасная привычка.

— Зато полезная для законности.

Он достал из-за пояса небольшой железный крюк, поддел им защёлку на ставне и осторожно поднял перекошенную доску. Внутри лавки пахло пылью, промёрзшей тканью и мышиными следами. Я заглянула через плечо Ратмира. На полках стояли пустые корзины, у стены валялась сломанная счётная рамка, под прилавком виднелась связка шпагата. Ничего ценного. Ничего живого. Только заброшенность, которую создают не за один день.

— Можно войти?

— Доски проверьте носком сапога, прежде чем ставить вес.

Я вошла первой. Мне хотелось доказать ему, себе и этой пустой лавке, что хозяйка способна хотя бы переступить порог своего имущества без сопровождения за руку. Пол под сапогами жалобно скрипнул, но выдержал. На внутренней стороне двери обнаружился ещё один знак — выцарапанный ножом круг с тремя линиями. Такой же, как на вывеске, только поверх него кто-то грубо провёл крест.

— Это знак ярмарки? — спросила я.

Ратмир наклонился, осмотрел царапины.

— Да. А крестом отмечали лавки, лишённые места.

— Кем?

— Управляющим или старостой.

— Кто был старостой?

— Остап Лютый.

Имя отозвалось в