Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

Но с отцом такое не пройдёт. Алексей Петрович Салтыков будет смотреть, слушать и считать, пока мои слова его не устроят. Пока он не решит мне поверить.

— Рассказывать мне есть что, батюшка, — сказал я ровно. — Извольте слушать. Только уговор: я рассказываю по порядку, а вы судите в конце, а не с середины.

Возможно, мне показалось, но по лицу его будто пробежала улыбка.

— Уговор, — сказал отец. — По порядку так по порядку. Времени у нас довольно. Я, Михайло, погостить приехал не на день.

Рассказывал я с полчаса. Про больницу и штат, про свою работу, про трубку и про барона с Робеком. Отец слушал не перебивая, только изредка ронял вопрос, короткий и точный.

Сколько жалованья. Кто таков Робек и каких кровей. Про июльскую историю он тоже знал, но лишь частично. И на этот вопрос тоже пришлось ответить, но коротко.

Дело кончено, стороны разошлись, долга за мной нет — вот и весь ответ. Отец благо переспрашивать не стал.

— Складно, — подытожил он, когда я закончил. — Что ж. Поживу, погляжу, что из тебя выйдет. Пока что вести в основном хорошие.

— Погостите ещё здесь, батюшка? — я решил перевести тему.

— Погощу, — он поднялся. — Только ты, Михайло, не обольщайся. Я в Петербург не к тебе приехал, у меня тут своё дело, служебное. К тебе оно касательства не имеет. Но это не мешает мне попутно и на тебя поглядеть.

Можно считать это первой победой. Я выстоял, пережил все его атаки. Остаётся только разобраться, кто ему передавал всю информацию обо мне… Но это чуть позже.

А пока…

Я поклонился и отворил ему дверь, и мы вышли к столу, где нас уже заждался праздник.

За праздничным столом я в кои-то веки почти не ел. Вместо этого я слушал.

Такого случая у меня ещё не бывало. Месяц я собирал знания по крохам. А теперь напротив меня сидел человек, который знал о моей семье всё, а я о ней не знал почти ничего. Спрашивать было нельзя.

Сын не спрашивает, где служит его отец! Оставалось только слушать.

Стол собрали на славу, по-праздничному. Кулебяка в аршин, гусь с яблоками, пироги с вязигой, наливки в гранёных штофах, до которых я не допустил барона дальше второй чарки. Во главе сидели два старика, и трудно было выдумать двух людей более разных.

Бутурлин гремел, наливался румянцем, махал вилкой. Отец сидел прямо, ел мало, говорил ровно, и всё же видно было, что этим двоим друг с другом легко. Похоже, они и в самом деле старые друзья.

— А помнишь, Алексей Петрович, как в былые годы?..

И тут барон опять принялся рассказывать про Очаков. Это была излюбленная его тема. Шёл рассказ, в котором отец, судя по всему, вытаскивал его из какой-то передряги.

Из их диалога я смог понять многое.

Отец служил. Воевал с турком. Вышел в отставку, когда я был мальчишкой, и с тех пор тянул лямку по статской части, в Москве, в каком-то департаменте, о котором говорил одним словом «служба». В Петербург прислан с делом, с каким — не сказал и Бутурлину, обронил лишь «бумаги в Сенат» и «примерно на месяц, а там как пойдёт». Останавливаться хотел на постоялом дворе. Но барон не пустил, чуть не побранились из-за этого.

Про братьев, сестру и матушку отец ничего не рассказал. Об этом я разузнаю позже.

— … а Михайло-то ваш нынче каков, а? Сам Сабуров его в штат определил, лично!

Вилка в руке отца остановилась.

— Сабуров? — переспросил он. — Иван? Он разве по богоугодной части нынче?

— А то! В Опекунском совете первый человек! Он над всеми больницами и сидит!

— Вон как… Что ж. Помню я его. Грех не навестить. Загляну, как появится возможность, — он поднял глаза на меня. — Заодно и о службе твоей спрошу, Михайло. Уж он мне насчёт тебя точно лгать не станет.

Понятно. Значит, решил он про мою жизнь разузнать, и максимально подробно.

Нехорошо. Мне лишнее внимание сейчас не нужно. Но я уж как-нибудь выкручусь.

Ужин докатился до конца мирно. Отца устроили в лучших гостевых покоях, дом затихал, дворня растаскивала со стола. Я шёл к себе со свечой, выжатый этим бесконечным днём до самого донышка, и мечтал об одном: упасть и не видеть снов.

У поворота к моей комнате от стены отделилась тень, и я едва не плеснул воском себе на пальцы.

— Господин Салтыков, — передо мной предстал едва знакомый мужчина. Но нахождение его здесь меня не удивило. Я видел его несколько раз, но близко не общался. Если не ошибаюсь, это месье Готье, домашний учитель, состоит при Мите и Николеньке второй год. — Прошу великодушно простить. Поздний час. Но я желал бы сказать вам два слова наедине, и лучше теперь, нежели никогда.

— Извольте, месье. Слушаю вас.

Француз помолчал, подбирая слова. Потом поднял на меня глаза, серьёзные и несчастные разом. И заговорил:

— Сударь, я прошу вас верно меня понять. Не имею намерения дерзить. Но я отвечаю за учение Дмитрия перед его родителями и перед собственной совестью, а совесть моя нынче неспокойна, — он глубоко вдохнул. — Мне горько это говорить, сударь, однако я полагаю… полагаю, что вы дурно влияете на моего ученика. И с этим нужно разобраться.

Глава 2

Первым моим желанием было ответить резко. День выдался длинный, тяжёлый. Так ещё и с отцом я пока окончательно не разобрался.

А тут ещё учитель этот всплыл!

Но желание это я всё же придавил. Человек, который в столь поздний час караулит тебя в тёмном коридоре с книгой у груди, заслуживает, чтобы его хотя бы выслушали. К тому же обвинение было слишком серьёзным, чтобы отмахнуться от него на ходу.

— Разобраться надо? Что ж, будь по-вашему. Давайте обсудим, — сказал я. — Только не в коридоре же. Прошу.

В моей комнате я зажёг вторую свечу и указал ему на стул. Он сел прямо, книгу положил на колени и держал её обеими руками, как держат щит.

У меня появилась возможность его рассмотреть.

Лет ему было около тридцати. Худой, тщательно выбритый, в сюртуке. Сюртук явно знал лучшие