Городской голова. Том 1 - Роман Тард

из контекста: Гордеев — видимо, значительное лицо, к нему ходят на карты, его жена угощает пирогами, и какой-то Мельников передаёт через него деньги «за мощение» — что бы это ни значило, хотя я уже подозревал, что значило это именно то, что я думаю, потому что сто пятьдесят рублей «за мощение», переданные не в казну, а лично — это откат. Читай — взятка. Сычёв — кто-то в управе, докладывает о цифрах, полезный. Цукерман — долг, причём такой, о котором «помнить» и о котором напоминают через посредника. Аграфена Тихоновна Хлудова — родня покойной жены, тёща, судя по фамилии. Аннушка и Коля — дети. Мои дети.

Не мои. Его.

Я перелистывал страницу за страницей — и из этих скупых строк, как из обломков кораблекрушения, постепенно собирался портрет Павла Андреевича Стрешнева: человек небольшого ума, но практичной хватки. Пьющий — не запоями, но регулярно, мадеру, не водку. Играющий в карты — и проигрывающий. Получающий деньги от какого-то Мельникова — регулярно, небольшими суммами, всегда «за» что-то: «за мощение», «за ремонт», «за подряд». Должный денег Цукерману — сумма не указана, но тон записей — тревожный. Нелюбимый тёщей. Имеющий проблемы с дочерью, которая «молчала», и с сыном, который «дерзил». Любивший жену — единственное место, где голос дневника теплел: «Три года без Лизоньки. Ходил на могилку. Грязь.»

Не густо. Но для первого часа в чужой жизни — хватит.

На столе, среди бумаг, лежала газета — «Губернские ведомости», и на ней стояла дата: 27 февраля 1881 года. Четырёхдневной давности, если считать от того дня, когда Стрешнев положил её на стол. Значит, сегодня — примерно первое марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года.

Первое марта тысяча восемьсот восемьдесят первого.

Я сидел в кабинете чужого человека, в чужом теле, в городе, о котором никогда не слышал, — и у меня в голове медленно, как перфокарта в старом компьютере, прокручивалось всё, что я знал об этой дате. А знал я немало — потому что «Город и городское самоуправление в пореформенной России» я прочитал трижды, и ещё Зайончковского, и ещё Нардову, и ещё десяток статей из «Вопросов истории», которые скачивал на планшет, когда не мог уснуть, — и все они начинались примерно одинаково: «Первого марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года бомбой народовольца Гриневицкого был смертельно ранен император Александр Второй…»

Сегодня убьют царя. Прямо сейчас — или через час, или через три — в Петербурге, на набережной Екатерининского канала, карета императора свернёт не туда, и бомба полетит, и мир изменится. А здесь, за тысячу вёрст, в уездном Бережанске на Волге, никто об этом не знает. Телеграмма придёт завтра или послезавтра. И тогда начнётся: траур, молебны, обыски, страх, новый царь, контрреформы, «мрачное тридцатилетие».

Я знаю будущее на сто сорок лет вперёд. Александр III. Николай II. Японская война. Пятый год. Столыпин. Мировая. Февраль. Октябрь. Гражданская. Сталин. Вторая мировая. Хрущёв, Брежнев, Горбачёв, ельцинские девяностые, Путин, двадцать четвёртый год. Всё. Весь учебник — в моей голове.

И ни одного рецепта, как это изменить. Потому что я не военный стратег, не гениальный инженер и не пророк. Я — чиновник. Зам мэра из Нижнеярска. Я умею чинить трубы, бить по рукам подрядчиков и составлять бюджетные сметы.

Занятный набор навыков для спасителя империи.

Ладно. Об империи — потом. Прямо сейчас у меня проблема поближе: тело Павла Андреевича Стрешнева хотело есть с той неопровержимой настоятельностью, с которой тела вообще хотят есть, невзирая на метафизические обстоятельства.

Кухня нашлась на первом этаже — я спустился по скрипучей лестнице, держась за перила, потому что чужое тело ещё плохо слушалось: правое колено стреляло при каждом шаге вниз, центр тяжести был непривычно низким, и я дважды чуть не зацепился за порог, и Прохор, шедший следом, каждый раз делал движение — подхватить, — но не подхватывал, а только смотрел. И по этому взгляду я понимал: он считает странности. Камердинер, двадцать шесть лет при хозяине, — живой блокнот, в который записывается каждое отклонение от нормы. Запонки. Походка. Лестница. Три пункта за полчаса.

В кухне было жарко и пахло тестом, рыбой и дровяным дымом. У печи — огромной, изразцовой, занимавшей четверть помещения, — стояла женщина: полная, краснощёкая, в переднике поверх тёмного платья и в белом платке, из-под которого выбивались русые пряди. При виде меня она расплылась в улыбке, поклонилась — не подобострастно, а привычно, как кланяются хозяину, которого видят каждый день и давно перестали бояться, — и сказала:

— Кушать подано, Павел Андреевич! Расстегаи с визигой, как вы любите-с!

Расстегаи — ладно, это я знал: открытые пирожки с начинкой, русская классика, видел в ресторанах. Но визига — это что? Рыба? Часть рыбы? Какой-то субпродукт? Что-то из осетровых? Я не имел ни малейшего понятия, и спросить не мог, потому что человек, который всю жизнь ел расстегаи с визигой «как любит-с» и вдруг спрашивает, что такое визига, — это не человек с дурным сном, а подозрение на ногах.

— Спасибо, голубушка, — сказал я.

Глафира — это Глафира, кухарка, я выловил её имя из дневника — не удивилась обращению. Значит, «голубушка» — в пределах нормы. Одним минным полем меньше.

Расстегаи лежали на блюде — горячие, румяные, с начинкой, которая выглядывала из раскрытого верха, и пахли так, как в двадцать первом веке не пахнет ничего — потому что это была свежая рыба, и свежее тесто, и настоящая печь, а не микроволновка и не конвекционная духовка. Я откусил — и начинка оказалась мягкой, студенистой, с рыбным привкусом, непривычной по текстуре, но удивительно вкусной. Визига — это, видимо, что-то из хребта осетра. Не знаю точно, и пока не буду выяснять — буду есть.

Съел два. Потянулся за третьим. Глафира просияла — аппетит хозяина её радовал. Это хорошо. Счастливая кухарка — это кухарка, которая не задаёт вопросов.

Потом — чай. Самовар стоял на столе в столовой, куда Прохор проводил меня через коридор, — огромный, медный, начищенный до зеркального блеска, — и от него шёл тихий шум, и пар, и запах угля. Глафира налила чай и поставила передо мной стакан в серебряном подстаканнике. Я взял стакан и начал пить — привычным жестом, как пил всю жизнь.

— Батюшка Павел Андреич, — сказала Глафира, и в голосе её было то осторожное недоумение, с которым добрые люди указывают на чужую оплошность, — что ж вы из стакана-то пьёте? Вы ж завсегда