Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

а дальше, до самого горизонта, холмы Озарка под январским снегом, складка за складкой, темные от голого леса, с редкими белыми проплешинами полей и ниточками грунтовок, теряющимися на расстоянии.

Самолет лег на крыло, развернулся на восток и холмы ушли под облако. Николь на соседнем кресле нашла мою руку и сжала ладонь. Впереди лежала дорога домой, в Вашингтон, а что ждало в конце, не знал пока никто из нас.

Глава 2

Столица

Дом в Фэрфакс-каунти стоял, как я его и оставил, на отшибе, в конце гравийного проезда, за стеной старых дубов, куда с шоссе не доносилось ни звука. Но стоило Николь притормозить у крыльца, и я понял, что оставил-то я его одним, а вернулся к совсем другому.

За время моего отсутствия она превратила дом в крепость. Я заметил это сразу, профессиональным глазом, а Николь и работала по этой части, в Секретной службе, где охрана периметра не пустой звук, а ежедневное ремесло.

Собрала она тут не то, что продается в скобяной лавке за углом. Такого в лавке не продавали вовсе.

Каждую железку она добывала по служебным каналам, поштучно, у знакомых техников из тех отделов, где подобным оборудованием оснащают режимные объекты, а не частные дома. До этого она уже установила по периметру прожекторы. Теперь добавила еще.

У ворот на столбе торчала камера, тяжелая, в клепаном металлическом кожухе, с черно-белой видиконовой трубкой внутри, из тех, что тогда ставили в банках да в вестибюлях правительственных зданий. От нее толстый кабель уходил в дом, к монитору на кухне и к катушечному видеомагнитофону в подвале, писавшему на широкую ленту.

Эту ленту раз в сутки полагалось перематывать и ставить заново. Вторая такая же камера смотрела с-под козырька крыльца на дверь.

Я знал цену подобной технике и знал, что в наше время ни у одного соседа на много миль вокруг такого и в помине нет. Хлопотно, дорого, почти нет в широком доступе, но вот она стояла у нас во дворе, добытая упрямством Николь.

У двери, там, где раньше был обычный звонок, она врезала переговорное устройство с кнопкой и решеткой микрофона, можно спросить гостя, кто он, не отпирая, и разглядеть его на кухонном мониторе.

— Свету, правда, маловато, — сказала Николь, поймав мой взгляд на камере у ворот. — Трубка старая, в потемках дает одно зерно да смазанные тени. Ночью толку немного. Потому я не только на картинку понадеялась.

Она была права. Главное скрывалось не в камерах.

По всему периметру она поставила охранную сигнализацию, тонкий проводок-шлейф по оконным рамам и дверным косякам первого этажа, замкнутый в единую цепь. Разорви провод, где угодно откроют раму, выставят стекло и цепь размыкается.

По проезду, там, где раньше темнел голый газон, залегли, притворяясь клумбами, датчики. Все это сходилось на пульте у кровати, плоской коробке с рядком лампочек и тумблеров и сиреной, выведенной под крышу.

Входная дверь тоже сменилась, вместо прежней стояла стальная, обшитая для приличия деревом, с двумя врезными замками.

— Ты тут развернулась от души, — сказал я, выбираясь из машины и придерживая перевязь.

— Пока ты изображал героя в Миссури, я изображала подрядчика, — ответила Николь, выпуская собак. Кассия и Брут вылетели на знакомый двор и понеслись кругами по газону, разминая лапы после самолета и дороги. — Половину пришлось выпрашивать через службу, у ребят из технического отдела, по одной железке. В магазине такого не найдешь, а если и нашла бы, за это запросили бы как за автомобиль. Раз уж кто-то в Вашингтоне решил, что тебя удобнее видеть мертвым, я решила усложнить им задачу. Камеры передают данные на ленту в подвале, шлейф на окнах, датчики по двору, сирена под крышей. Если кто-то сунется ночью, мы узнаем о нем раньше, чем он дойдет до крыльца.

— А собаки на что?

— А они, — сказала она, глядя, как Брут валит Кассию в мерзлую траву, — это последний рубеж обороны. Хотя, глядя на них сейчас, я бы на них не поставила.

Вечер вышел тихий. Мы поужинали на кухне, при одной лампе.

Говорили мало, да и не нужно было много слов. За время разлуки накопилось столько, что проще молчать, чем пытаться уложить это в разговор.

Николь то и дело поглядывала на меня поверх бокала, будто заново сверяла, тот ли я вернулся, что уезжал. За окном сгущалась темнота, где-то во дворе датчик поймал движение пробежавшей кошки и передал звонок на пульт.

Потом она отставила бокал, поднялась и протянула мне руку.

Наверху, в спальне, мы не стали гасить свет. Оставили ночник у пульта, его слабое сияние легло ей на плечи, на ключицы, на волосы, которые Николь распустила одним движением, тряхнув головой.

Загар после осенних тренировок еще держался на ней, в теплом свете кожа ее казалась темнее простыней. Я потянулся к ней и тут же поморщился, плечо отозвалось резкой болью, повязка натянулась.

— Лежи тут, — сказала она тихо, с той спокойной властностью, с какой, должно быть, командовала на стрельбище. — Двигаться буду я. Ты только не геройствуй и швы не порви, зашивать заново не повезу.

Она склонилась надо мной, золотистая прядь скользнула мне по лицу. От нее пахло чистым и прохладным, не духами, а просто ее телом.

Ладони у нее сильные, привыкшие к пистолету и к турнику, но касались меня осторожно, обходя перевязь, будто она и тут держала цель на прицеле и знала точно, куда нельзя лезть.

Я ощущал под руками знакомую сухую крепость ее тела, ни унции лишнего веса, каждая мышца на месте. Все же под этой собранностью, под мускулистой кожей сейчас одно только тепло и та жадная, почти испуганная нежность.

— Я думала, ты не вернешься, — призналась она шепотом, у самого моего уха, и голос ее впервые за весь день дрогнул. — Я увидела газеты, начала звонить и целый час не знала, живой ты или нет. Целый час, Итан.

— Я вернулся, — сказал я. — Вот он я.

— Вот он, — повторила она и прижалась лбом к моему лбу, замерла так на секунду, будто убедилась еще раз, что я и вправду рядом.

Раненая рука мешала, что там скрывать. Приходилось замирать, приноравливаться, беречь плечо, и придавало процессу всему медленную, почти мучительную нежность.

Мы оба следили за движениями и каждый раз тихо смеялись, когда я в очередной раз шипел сквозь зубы, а она замирала и ждала пока боль пройдет. Несмотря на это ночь получилась страстной и живой.

Под утро мы наконец затихли,