Возвращение России - Влад Тарханов

и для конспирации. В группе офицеров, которые высадились из блиндированного вагона с надписью «Иван-царевич» (у кого-то из военных оказалось весьма своеобразное чувство юмора), узнать кого-либо было сложно. Обычная русская военная форма, двое — с забинтованными лицами (скорее всего, направляются в госпиталь по случаю ранения в голову), никого старше подполковника нет. Правда, за штабс-капитаном не вызывают автомобиль, а вся делегация не сопровождается эскортом кавалеристов. Как-то не по рангу всё это. Впрочем, при выезде из города к кавалькаде всадников присоединился бронеавтомобиль с надписью «Путиловец-3». Всё-таки, пока что романтика не покинула русское воинство и грозным боевым машинам принято было присваивать громкие имена.

Три автомобиля (один из которых тот самый «Путиловец»), как и сопровождающий их конвой остановились у небольшой мызы, что в трех верстах от Риги (в сторону фронта, а не тыла). Последнюю неделю на всей линии российско-германского противостояния стало заметно спокойнее. Особенно тут, под Ригой, где еще недавно бои были весьма и весьма ожесточенными. Рамавас мыза — это большой двухэтажный особняк с множеством хозяйственных пристроек, временно (из-за боевых действий) пустовавших. Когда-то она принадлежала местному священнику, потом ее перестроили для писателя, имевшего немецкие корни, именно от него остался этот прочно сколоченный деревянный дом, со следами запустения. Видно, что его срочно приводили в порядок, насколько это оказалось возможным. Из первой легковой машины (обычный Руссо-Балт) выбрался человек, напоминавший кайзера Вильгельма. Впрочем, если человек похож на кайзера Вильгельма, говорит, как кайзер Вильгельм, двигается, как кайзер Вильгельм и сморкается точно, как кайзер Вильгельм, то, вероятнее всего — это и есть тот самый… а… не буду повторяться кто.

(та самая Рамавас мыза)

Надо сказать, что это поместье было кайзеру Вильгельму знакомо. Незадолго до войны тут состоялась встреча трех императоров: Германии, Австро-Венгрии и России. Организатором этого саммита стал папа Римский, который все еще тешил себя иллюзией воссоздания Тройственного союза самых больших континентальных империй. По мнению понтифика этот союз мог послужить надежным барьером перед социалистическими идеями, кроме того, его острие оказалось бы направленным на основной источник подрывных идей — Остров и его слишком златолюбивых дельцов. Увы! Из этих благих намерений ничего хорошего не вышло. И стареющий кайзер вынужден был признаться: срыв этого саммита состоялся, в основном, из-за его позиции: России стать колонией немецких государств, поставляя им сырье и получая в обмен оружие, которое бы использовала против врагов (той же Британии и Франции). И в льготных кредитах на развитие русской промышленности оба императора — из Вены и Берлина отказали Петербургу наотрез.

Но сейчас он вспоминал об этом обстоятельстве с сожалением, и этого оказалось более чем достаточно. Вильгельм весьма неохотно признавал свою неправоту в том или ином вопросе (если вообще ее признавал). Но тут, как говорится, из песни слов не выкинешь. И, более того, кайзер понимал, что поддался на уговоры своих военных (в первую очередь Гинденбурга) и согласился воевать на два фронта. Его заверили, что уже зимой воевать будет не с кем, враг будет разбит, а немецкие офицеры пить кофе в бистро с видом на Сену. Россию считали колоссом на глиняных ногах. Но потом… сначала показалось, что вот-вот и большое отступление славянских полчищ превратиться в Великий драп. Но каким-то чудом смогли вывернутся, а несколько позже даже показали зубы, правда, против австрийцев. Но кайзер хорошо знал и другое: так называемые союзники откровенно «сливали» германским агентам планы наступления русских армий. В Париже и Лондоне никто не хотел слишком уверенных побед Петрограда.

Пока император переодевался в более привычную и приличествующую его статусу одежду, организовали чай (в такую погоду это не дань английской моде, а настоятельная необходимость, чтобы согреться). Под самый конец чаепития появился полковник Николаи, который первым делом сменил форму русского подполковника на привычный мундир рейхсвера. После чего предстал перед кайзером в более приличном виде.

— Мой государь! У нас всё готово! Армия ждёт вашего возвращения.

Вильгельм, который, несмотря на свой внешне невозмутимый вид, всё-таки отчаянно нервничал, невольным жестом погладил свои усы, которые снова стал отращивать, они пока еще выглядели жалко, ничем не напоминая ту роскошь, которую тот привык носить на своем лице. Отставил недопитую чашку (невиданное дело) и произнёс:

— В таком случае… Не будем терять времени, мой дорогой Вальтер. У нас на сегодня очень много дел!

Они вышли из дома, к ним тут же подошёл молодой человек, который бежал из Германии вслед за своим императором, сейчас Зигурд фон Инзельман выполнял при нём роль адъютанта[1].

— Зигги! Тебе не кажется, что ситуация напоминает Сто дней Наполеона, когда он вышел навстречу маршалу Нею и его солдатам?

— Так точно, мой император! — отрапортовал гауптман, который в присутствии кайзера пока что сильно терялся.

— Отставь этот уставной тон! На твоих глазах вершится История! Господа! На передовую! — с присущим Вилли пафосом воскликнул кайзер.

* * *

Икскюльский плацдарм. Немецкие окопы.

22 января 1917 года

Карл Дефельсгейм был простым рабочим из Гамбурга. В начале шестнадцатого года его призвали в армию, а на его место в механических мастерских взяли какого-то совсем еще подростка. За это время он оказался дважды ранен, благо оба раза легко. Две-три недели отдыха в госпитале, и он снова на фронте. В тридцать шесть война воспринимается совсем не так, как в восемнадцать. А еще… эта война совсем не похожа на ту, с галлами, о которой рассказывал отец. Какое-то время Карл держался благодаря отсрочке, что давал ему родной завод. Но к концу войны стали забирать рабочих почти без разбору, а на их место становились совсем уж юнцы. Жена писала, что с продуктами совсем плохо, их семья не то, чтобы голодала, но выкручивалась с большим трудом. Выручал небольшой участок земли у их дома, который засадили картофелем и брюквой.

— Отец! — обратился к нему молодой сослуживец, Рихард Ребек, баварец. — Тебе не кажется, что у нас намечается что-то интересное?

Карла в роте назвали «отец», потому что тяжелый труд рабочего не делает его моложе, и он выглядел, как убеленный сединами ветеран. Посидел Дефельсгейм во время русского обстрела, когда тяжелый шестидюймовый снаряд разорвался рядом с его окопом, а пулеметчику Гансу Краузе осколком снесло половину черепа. Тогда Карл из второго номера пулеметного расчета стал первым, но это «повышение» ему не было по нутру. Он аккуратно выглянул из окопа — у русских были свои меткие стрелки, вот только в последние дни на их участке было относительно спокойно,