Игрок - Дмитрий Шимохин

Лиза, не подозревая, что я ее прочитал, задала следующий вопрос:

— А в приюте у вас цветы есть? Я представляю себе серые стены, серые лица, серые одеяльца… Это, должно быть, ужасно. А цветы? Кто-нибудь разводит?

Я сглотнул через отвратительно тугой воротник.

Внутренний голос подталкивал ответить резко. Так, чтобы стереть с ее лица эту ласковую снисходительность, зло и едко.

Я перекрыл этот голос.

Если она пожалуется отцу, что приютский мальчик был с ней недобр — это завтра обернется для Анны Францевны проблемами. А сенатор Голицын глуп, но злопамятен. Не наступать. Помнить.

— Цветы у нас есть, мадемуазель. Лиза. — Я говорил ровно, медленно, на полтона ниже. — Герань на подоконнике в столовой. Одна. Бережем.

— Герань! — Лиза просияла. — Боже, как славно. Одна-единственная герань. Это очень… поэтично.

Поэтично.

Я чувствовал, как у меня еле заметно начал дергаться глаз. Маленький тик.

Лиза не заметила. Она уже придумывала следующий вопрос.

Но не успела, я уловил, как три фигуры в зеленых мундирах с красными погонами отделились от ломберного стола и двинулись в нашу сторону. Не в обход, а прямо.

Звягинцева среди них я не заметил.

Это были другие.

Лиза тоже их увидела. Глаза у нее на секунду расширились — она поняла, что чем-то пахнет.

Коротко мне улыбнулась — на этот раз почти настоящей улыбкой — и махнула веером.

— Господин Тропарев. Я надеюсь, мы еще поговорим.

И уплыла к своим — к пальмовой кадке. Прижала веер к губам и что-то быстро зашептала подругам.

А я остался стоять.

К колонне подошли трое и встали полукругом. Не вплотную, а в трех шагах. Но так, что отступать мне было некуда: за спиной колонна, по бокам они.

Вожак был длинный, тощий, с щегольской черной бородкой клинышком. Один из его спутников — пониже, плотный, с круглыми щеками. Третий держался чуть позади, как и положено пристяжному.

Бородатый посмотрел на меня и медленно расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Демонстративно. Будто давая понять: уже расслабился, все неформально.

И так же нарочито, как и предыдущие, громко заговорил:

— Господин Тропарев. Говорят, на улице быстро учатся счету. Не желаете ли партию в штосс? Для подогрева крови. — Он скользнул взглядом по своим. — Ставка пустяковая… скажем, двадцать пять рублей.

Двадцать пять рублей.

Месячная зарплата неплохого мастера.

Зал уже разворачивался в нашу сторону, я кожей чувствовал.

Бородатый чуть повел головой в сторону.

— Прошу-с. Сыграем по-благородному.

Я молчал.

Бородатый посмотрел на своих, чуть пожал плечами, развел руками — картинно, для зрителей.

— Хотя, господа, помилуйте…

Голос стал еще громче. Театральнее.

— … откуда у приютского такие деньги? Он, поди, и колоды в руках не держал. Разве что ворованные ложки считал по сиротскому ведомству!

Глава 2

Глава 2

Я не дернулся и не отвел глаз.

Полсекунды. Секунда.

Воротник давил на кадык и дышать было тяжко.

За плечом, у колонны, кто-то втянул воздух. Ждали. Ждали, что приютский вспыхнет, нагрубит, а то и драться полезет. Покажет, что он и есть та самая рвань, какой его назвали.

— Да, вы правы, господин хороший. Только ложки у нас деревянные. Серебро в других домах, в тех, где оно еще осталось. Откуда оно в приюте? — усмехнулся я.

Полсекунды зал переваривал мой ответ.

У Лизы возле пальмовой кадки дрогнул веер — поняла. Полковник с медалями отвернулся к окну, пряча усмешку в седые усы. Двое кадетов у ломберного стола переглянулись.

Имен я не назвал. Никого. Намек лег, не подкопаешься. Но в зале хватало тех, кто помнил газетные скандалы про заложенное фамильное серебро.

Бородатый насупился и дернулся.

У ломберного стола за спиной бородатого кто-то сухо хохотнул. Один раз. Коротко.

Бородатый имени не назвал. Звягинцев — назвался. Четко, по форме. А этот лез с оскорблениями безымянным.

Кадет натянул на лицо снисходительную усмешку, сделал картинный жест в сторону ломберного стола — для зрителей. Голос поднял на полтона:

— Что ж, господин Тропарев. Раз вы такой знаток серебряных дел… — тонкая усмешка, — может, и в штоссе разбираетесь? Окажите честь.

Я не двинулся, глянул на него, а потом произнес — мягко, доброжелательно, тоном обходительного провинциала, который не уверен, что правильно расслышал, и страсть как не хочет обидеть человека:

— Простите, господин?..

Бородатый выпрямил спину, вздернул подбородок и представился — сквозь зубы, с подчеркнутым достоинством, чтобы хоть как-то отыграть потерянный темп:

— Граве. Аркадий Львович. Первый кадетский корпус.

Я кивнул. Очень легким наклоном головы. На самой грани между вежливостью и насмешкой.

— Благодарю, господин Граве. Теперь хоть знаю, кто такую честь оказывает. Почему же и не сыграть. — Я позволил себе улыбку. — Только уговор, господа: я в этих ваших штоссах не мастер. У нас в приюте, конечно, тоже играли. Но отчего не поучиться у благородных людей. Авось чему дельному научите.

В зале кто-то хмыкнул. Полковник снова спрятал усмешку в усы.

— Что ж, господа. — Граве оправил мундир и кивнул своим. — Раз гость не возражает — присоединимся. Господин Тропарев, мы ведь не дикари, чтоб смотреть, как человек один отдувается.

И мы прошли к столу, я опустился на стул. Сел свободно, чуть ссутулившись.

Седобровый банкомет — в центре, колода у него. Лицо доброе, мягкое, как у дедушки с рождественской открытки. Только глаза не дедушкины — сухие, спокойные, оценивающие.

Круглощекий плюхнулся напротив, дыша на меня коньяком. Третий обошел стол и опустился слева от банкомета. Сам Граве сел по правую руку от седого — место хозяйское, напротив гостя.

— Извольте, юноша, — благодушно прогудел банкомет, и колода в его пальцах ожила. — Правила нехитрые. Берете карту — любую, какая по сердцу. Кладете на нее куш. Я мечу талию. Налево пойдет ваша карта — выиграли, дана. Направо — моя, бита. Вот и вся премудрость.

Говорил со мной как с дитятей. Тепло, подробно, по головке гладил каждым словом.

«Объясняет правила. Как лоху. Молодец, дед. Усыпляй, усыпляй».

— У нас ставка легкая, — вставил Граве, постукивая пальцем по сукну. — По двадцать пять рублей кон. Не люблю, знаете ли, мелочиться. Кровь не греет.

Я почесал затылок, посмотрел на сукно, как мужичок на ярмарке на цену за гуся.

— Двадцать пять, — вздохнул я. — У нас, простите, на сухари играли и щелбаны. Но раз благородные люди говорят,