Шестой разряд - Андрей Вершинин

рука и станок не вошли в ритм. Вторая — другая. Резец шёл иначе: ровнее, с меньшим усилием на подаче, стружка завивалась правильно — не лентой, которая мешает, а короткой спиралью, которая сама падает в поддон. Краснов снял деталь, промерил микрометром.

Размер — точнее, чем вчера. Шероховатость — лучше.

Он поставил деталь в лоток. Взял следующую заготовку.

В Ингольштадте это называлось просто — правильный инструмент. Не лучший станок в мире, не гений за суппортом, а правильный инструмент, правильно подготовленный. Это была первая вещь, которую ему там объяснили: хороший рабочий не тот, кто умеет работать плохим инструментом. Хороший рабочий тот, кто не работает плохим инструментом.

Здесь эту логику не понимали — или понимали, но не могли себе позволить. Инструмент был казённый, его точили как придётся, менять геометрию под конкретную операцию считалось лишней работой. Лишней, пока не считаешь, сколько стоит эта лишняя работа в пересчёте на брак и переделку.

Краснов считал — в уме, пока работал. Получалось неплохо. Получалось, что его сегодняшние двадцать минут на оселке дадут за смену плюс три-четыре детали сверх нормы при том же времени — просто за счёт чистоты реза. Не потому что он работал быстрее, а потому что станок меньше сопротивлялся.

Это была маленькая цифра. Умноженная на тридцать семь человек в цеху — уже другая.

Он не торопился делать выводы вслух. Это было не время для выводов вслух.

Гаврилов появился после обеда — второй обход. Краснов услышал его шаги раньше, чем увидел: мастер ходил определённым образом, быстро и ровно, каблуки стучали коротко и чётко. Краснов не оглянулся.

Гаврилов остановился у его станка.

Стоял дольше, чем в понедельник. Краснов это чувствовал спиной — не видел, но чувствовал. Он продолжал работать: подача, отвод, промер штангелем, следующая заготовка. Руки не сбивались. В первой жизни он бы сбился — реципиент сбивался, когда мастер смотрел, терял темп, делал лишние движения. Он — нет.

— Резец поменял? — спросил Гаврилов.

— Переточил.

— Сам?

— Сам.

Пауза. Краснов снял деталь. Промерил. Положил в лоток.

— Покажи.

Краснов вынул резец из суппорта, подал мастеру. Гаврилов взял его двумя руками, поднёс к свету — в цеху было светло, но у окна лучше. Смотрел долго. Провёл ногтем по режущей кромке — проверял, нет ли зазубрин. Перевернул, посмотрел на задний угол.

Вернул резец. Ничего не сказал. Пошёл дальше.

Краснов поставил резец обратно в суппорт. Продолжил работать.

Он понимал, что Гаврилов видел. Угол переднего был другой, чем у стандартных резцов из инструментальной. Не намного — на три-четыре градуса, это не революция. Но мастер с двадцатью годами в цеху видел такие вещи, это было его работой — видеть такие вещи. Он видел. И промолчал. Это могло значить разное: мог не понять, мог не одобрить, мог одобрить и не показать. Пока неясно.

Ясно было одно: заметил.

В конце смены Краснов убирал рабочее место — это была привычка немецкая, здесь её не было ни у кого. Здесь уходили как есть: стружка в поддоне, инструмент на полке как бросили, тряпка на станке. Он убирал методично: стружку в сборник, инструмент на место по порядку, станок протёр ветошью, ветошь на крючок. Занимало пять минут. Никто не смотрел.

Потом он сделал то, что собирался сделать с утра.

Достал из кармана спецовки сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул. На листе был нарисован от руки, карандашом, план цеха — приблизительный, но верный: расположение станков, проходы, инструментальная кладовая, верстаки, стеллажи с заготовками. Он рисовал его вечером, когда Колян спал, по памяти — реципиент помнил цех хорошо, это была его территория.

Краснов смотрел на план и думал.

Стеллажи с инструментом стояли у дальней стены — от большинства станков метров двенадцать, иногда больше. Каждый раз, когда рабочий шёл за резцом или за оправкой — двенадцать метров туда, двенадцать обратно. Умножить на количество ходов за смену. Умножить на тридцать семь человек. Умножить на рабочие дни в году.

Это была не потеря качества. Это была потеря времени. Другое, но тоже считаемое.

Он смотрел на план и думал, как разложить инструмент по-другому. Не переставить стеллажи — это большая работа, это заявка, согласования, деньги. Просто переложить инструмент внутри стеллажей: то, что берут часто — ближе, то, что редко — дальше. Элементарно. Занимает один вечер. Не требует ничьего разрешения, если делать аккуратно.

Он сложил лист, убрал в карман.

Не сейчас, — решил он. Рано. Три дня — рано. Пусть пройдёт хотя бы месяц. Пусть люди привыкнут к тому, что он другой, прежде чем он начнёт что-то менять руками.

Это тоже было знание из Ингольштадте — не техническое, человеческое. Перемены, которые делают быстро и без объяснений, люди не принимают. Перемены, которые делают медленно и когда все уже согласны — принимают. Разница между первым и вторым — это время, которое кажется потерянным, а на самом деле не потерянное.

Краснов повесил ветошь на крючок.

Пошёл в раздевалку.

Вечером он не пошёл к Коляну.

Колян позвал — снова красный уголок, снова кто-то что-то достал, он уже точно не слушал. Краснов сослался на голову. Колян пожал плечами — «ну как знаешь» — и ушёл.

Краснов лежал на кровати и читал.

Книга была из заводской библиотеки — он зашёл туда в обеденный перерыв, пока Колян ходил за добавкой. Библиотека была маленькая, три стеллажа художественного и один технического. В техническом — справочники, ГОСТы в папках, несколько учебников по технологии машиностроения, подшивки журнала «Машиностроение и металлообработка». Он взял подшивку за 1975–1976-й год.

Читал и делал пометки на полях отдельного листа — не в журнале, в журнале нельзя. Пометки мелкие, свои: где советский стандарт совпадал с тем, что он знал из Германии, где расходился и насколько, где советский был лучше — это тоже случалось, не часто, но было.

Он читал долго. Колян вернулся, повалился на кровать, скоро захрапел. Краснов читал ещё час при настольной лампе — лампа была его, он её купил в первой жизни, она стояла на тумбочке. Потом свет выключил.

Лежал в темноте.

Думал о том, что прочитал. Думал о резце. Думал о плане цеха, который лежал в кармане спецовки — спецовка висела на крючке у двери.

Потом подумал о другом.

Он подумал о том, что у него нет никого, кому можно рассказать. Это было странное ощущение — не одиночество, он прожил достаточно, чтобы не бояться одиночества. Другое. В Ингольштадте были Курт и Дитер,