Таверна на прокачку 6 - Олег Валентинович Ковальчук

я их сто раз выслеживала!.. — Она осеклась на имени, сглотнула и торопливо перескочила: — Дядька Волох. А пойдём гулять? Тошно сидеть здесь. Аж кричать от злости хочется.

Волох поднял бровь — ту, что над здоровым глазом.

— А не боишься? — По разговорам что носились по деревне с утра, Волох в общих чертах знал, что за переполох случился. А ещё он уже понял кто это, и в чём суть трагедии.

Мариса хмуро поглядела на него и мотнула головой:

— С тобой мне ничего не страшно. Ты вон какой сильный.

— Ну… Тоже верно.

Он допил чай одним глотком. Поднялся. Снял с гвоздя свой пояс с ножом.

— Идём, следопыт. Покажу, как по ветру зверя брать.

* * *

Марфу догнали у самого лесочка, там, где тропа к озеру ныряла под первые деревья, а с деревни уже не видно, что на ней происходит.

— Эй. Красавица. Погодь-ка.

Марфа обернулась, и предчувствие чего-то нехорошего скользнуло внутри. Двое воинов, в броне, при мечах. Один целый, второй с заплывшим глазом и дырой в ухмылке. Ну чистые разбойники.

— Разговор есть, короткий, — тот, что с целым лицом, встал так, что тропа назад оказалась за его плечом.

— Что за разговор? — пятясь спросила Марфа.

— Про барона, ни слова. Никому. Поняла? — прошипел щербатый.

— Про… кого? — Марфа захлопала ресницами.

— Про барона, — с нажимом повторил воин. — Ни сло-ва.

— Да я… — Марфа искренне растерялась. — Да кому я вообще про него расскажу? Да и зачем.

Воины переглянулись.

— Дурочку валяет, — кивнул щербатый, шепелявя щербиной в зубах. — Слыхали мы, как ты уже всей деревне рассказываешь, что у тебя, типа, жених заморский.

— Ну, не заморский… — Марфа зарделась. — Из других земель он…

И тут до неё дошло.

Мысль пришла не сразу, но пронзила разум Марфы насквозь. Её ночной гость знакомец… он ведь так и не сказал, из каких он земель и какого титула. Одет был чудно, говорил красиво, руки совсем не мужицкие… А вся деревня со вчера только и гудит про барона приезжего, важного. Марфа те разговоры мимо ушей пропускала: ей после такой ночи было не до деревенских сплетен. Она и в лицо-то того барона не видала ни разу, а оказывается вон оно как.

Из других земель, важный, обходительный. Только увидел её, и давай заливать, что никогда никого в жизни красивее не видел. Оно и понятно, Марфа та ещё красавица. Не мудрено что барон голову тут же потерял, и влюбился без памяти. А какие слова он говорил, как рассказывал о дальних землях. И ведь с самыми красивыми звёздами её сравнивал, мол ни на каком небе такой красоты и не видывал.

Батюшки-светы.

Это что же выходит… её соловей… её ночной жених… ЦЕЛЫЙ БАРОН⁈

Марфа ахнула и прижала ладони к пылающим щекам. Перед глазами её стремительно, одна за другой, понеслись картины: вот она в шёлковом платье… вот у неё дом с крыльцом резным… вот она едет через деревню в коляске, а Глашка с бабами стоят у колодца и кланяются… «Баронесса Марфа». Ба-ро-нес-са!

— … и к нему не подходи даже, — бубнил тем временем целый, не подозревая, какие грёзы крутятся в рыжей голове. — Близко не подходи. И вообще — исчезни лучше. Уезжай куда подальше. А иначе…

Вот тут до Марфы дошло второе.

Эти завистники её гонят. От жениха. От её барона. От шёлкового платья, коляски и кланяющейся Глашки. Эти двое пришли отнять у неё СЧАСТЬЕ. Единственное, всей жизнью выстраданное, и наконец нашедшееся счастье!

И Марфа заголосила, как голосят деревенские бабы на похоронах, с подвыванием и во всю ширь здоровых лёгких:

— Ой, да что ж это де-ла-ется!.. Ой, да люди до-о-обрые!.. Счастья лишают! Жениха отнима-а-ают!..

— Тихо ты! — целый шарахнулся и замахал руками. — Чего орёшь⁈ А ну варежку закрой, пока жива!

Сказал он это для острастки, но слова упали в Марфину душу, как искра в сухую солому.

— УБИВА-А-АЮТ! — взвилась она на октаву выше. — Светлой жизни лиша-а-ают! Люди добрые-е-е!.. Средь бела дня-а-а!..

— Да заткнись же!..

— КАРАУ-У-УЛ!!!

И тут на её крик пришла подмога.

Из прибрежных лопухов, поднялась стая гусей, что дремали на солнышке. Десятка полтора здоровенных белых птиц. Деревенские гуси шума не любили, а чужаков не любили ещё больше, и сейчас перед ними было и то и другое разом. Стая развернулась боевым порядком и пошла в атаку: шеи вытянуты, крылья распахнуты, клювы шипят, как два десятка рассерженных змей.

— Это ещё что за… А ну пшли! Кыш! КЫШ, зараза!.. — целый замахал руками, и тут же взвыл: старый гусак, лавируя, как бывалый боец, цапнул его сзади за штанину вместе с содержимым.

— Ай! Да я тебя на суп порублю! — шепелявый крутился волчком, пытаясь пнуть гусыню, что заходила с фланга, хлопая.

Марфа, мгновенно забыв про смертную казнь, голосила теперь иное: «не тронь гусей!».

Гуси орали, воины ругались, и над озером стоял такой гвалт, что распугало рыбу до середины воды.

— Прижали называется, подальше от посторонних глаз, — процедил целый.

Воин отскочил, выдернул меч и пошёл на стаю набычившись, с явным намерением зарубить первую же птицу, что сунется:

— Ну, всё, пернатые… Сейчас на жаркое порублю…

— НЕ ТРОЖЬТЕ МОИХ ГУСИКОВ!

Звонкий девчоночий крик хлестнул от опушки.

Шепелявый крутанулся на голос.

На краю лесочка, шагах в двадцати, стояла девчонка. Сама тощая, растрёпанная, с заплывшим глазом, а глаза её горели такой яростью, что оба воина на миг опешили.

Мариса этих гусей пасла всё детство, каждого знала по имени, и смотреть, как на её стаю кто-то замахивается мечом, была не намерена.

— Опа… — шепелявый вытаращился на неё, потом на Марфу, потом снова на девчонку. — Вот эта девка…

Договорить он не успел.

Кусты за спиной девчонки раздались без шума и треска и из леса на свет вышел огромный мужик и положил ладонь на рукоять ножа у пояса. Обоим воинам, от этого вида, разом захотелось оказаться где-нибудь в другом месте.

— Да что это за деревня такая? Что не мужик, то…

— Гуси здешние. И девочка здешняя, — задумчиво произнёс Волох. — А вы тут чьи будете?

* * *

А Ефим в это самое время воевал сам с собой.

Парень не помнил, как пришёл