Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

Я продолжал смотреть на красный огонёк. Камеру не выключили. Оператор либо не понял происходящего, либо понял и сохранил профессиональное спокойствие. Запись требовалось вести до команды режиссёра. Человек падал один раз. Дубль снять было невозможно.

Петличка передавала в зал моё дыхание. Каждый вдох проходил через колонки и возвращался ко мне с задержкой. Получалось, что один человек задыхался на сцене, а второй повторял за ним через долю секунды, не помогая и не отставая. Я попытался расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки. Пальцы не слушались. Левой рукой я промахнулся мимо воротника, правой всё-таки зацепил ткань, но пуговица держалась. Портной мог быть доволен качеством работы. Костюм и рубашка собирались пережить владельца в превосходном состоянии.

Координатор была уже в нескольких шагах. Она говорила, но я не разобрал слов. По лицу видел: это не утверждённый финал. Я хотел успокоить её и закончить фразу. Люди стояли. Камера работала. На боковом служебном мониторе продолжали меняться цифры оплат. Даже приступ не остановил продажи. Возможно, наоборот, добавил финалу убедительности. Человек, требовавший начать сегодня, подтверждал серьёзность намерений всем доступным организмом.

Я снова открыл рот. Воздуха для голоса не осталось. Ноги перестали держать. Я опустился на колени, выставил руки и ударился ладонями о сцену. Петличка передала удар в колонки. По залу прошёл шум, затем аплодисменты стали ещё громче. Часть публики решила, что именно так и должен заканчиваться вечер: ведущий на коленях, свет в глаза, обещание новой жизни и максимальная степень личной вовлечённости.

Координатор подбежала первой. Она схватила меня за плечо и позвала по имени. Следом около меня опустился мужчина из команды. В первом ряду уже перелезали через кресла. Охрана пыталась остановить людей у сцены.

Я видел всё это отдельными фрагментами. Белый рукав. Чужая ладонь на моём запястье. Красный огонёк. Служебный монитор, где цифра снова изменилась. Хотелось объяснить, что продажи нужно сохранить, запись не выключать и общий план взять с правой камеры. Потом стало ясно, что эта задача уже не моя. Я успел подумать: «Вот и всё. И даже не с понедельника».

* * *

Меня подбросило и ударило затылком о твёрдую поверхность. Боль — это первое, что я почувствовал. Она находилась сзади, немного выше шеи, и была до неприятного убедительной. Следом пришёл грохот колёс, скрип дерева и частый стук копыт. Всё вокруг тряслось. Сиденье двигалось подо мной, плечо тёрлось об обитую тканью стенку, а перед глазами прыгал прямоугольник мутного света.

Я вдохнул. Воздух вошёл свободно. Второй вдох тоже получился. Грудь не сдавливало. Сердце билось быстро, но явно считало прежнее нарушение договора исчерпанным. Я приложил ладонь к груди, ожидая боли, неровного толчка или хотя бы объяснения. Под плотной тканью находилось живое тело, которому происходящее, судя по работе сердца, не казалось чрезвычайным.

Я открыл глаза шире. Надо мной была низкая крыша. Передо мной — узкое сиденье. По сторонам — деревянные стенки, потёртая обивка и окна, за которыми мелькали свет, пыль и зелень. Карета. Карета? Он шла по неровной дороге, подпрыгивала на каждой яме и всякий раз сообщала позвоночнику, что следующие несколько метров будут не лучше предыдущих.

Ни сцены, ни людей, склонившихся надо мной, ни белого света больничной палаты не было. Красного огонька камеры тоже. Я поднял руки. Они подчинились сразу. Руки были… не мои. Пальцы казались длиннее, кожа — моложе, на тыльной стороне не было знакомых пятен и тонких морщин, которые прежде особенно хорошо замечались под сценическим светом. Манжеты рубахи выглядывали из рукавов тёмного сюртука. На запястье отсутствовали часы.

Я перевернул ладони. Потом снова. От второго осмотра руки не стали более знакомыми. Карета качнулась. Я ударился коленом о противоположное сиденье и выругался. Мне показалось: голос выше моего. Не настолько, чтобы принять его за чужой из соседней комнаты. Достаточно, чтобы понять: соседняя комната сейчас находится у меня в горле.

Я произнёс несколько слов ещё раз:

— Что происходит?

Чужой голос задал разумный вопрос. Ответа не последовало. Я провёл ладонью по лицу. Под пальцами оказался гладкий подбородок, другие скулы, другой нос. Щетина почти не ощущалась. Волосы надо лбом лежали иначе. Я ощупывал лицо старательно. Это было совершенно бессмысленно. Я делал это, словно надеялся узнать незнакомца по отдельным его частям.

Карета снова подпрыгнула.

— Стойте! — крикнул я.

Снаружи ничего не изменилось.

— Остановите!

Грохот колёс заглушил половину слова. Я ударил кулаком по стенке.

Впереди раздался мужской крик. Лошади начали сбавлять ход. Карета ещё несколько раз качнулась, колёса прошли по мелким камням и остановились у края дороги.

Тишина оказалась хуже движения. Я слышал тяжёлое дыхание лошадей, скрип сбруи, стрекот насекомых и собственный пульс. Пыль, поднятая колёсами, медленно проходила за окном. Солнечный свет лежал на дороге, траве и деревянной раме кареты. Всё выглядело слишком подробно для обморока и слишком неудобно для загробной жизни.

С переднего сиденья обернулся мужчина в простой одежде. В руках он держал вожжи.

— Худо вам, барин?

Слово дошло не сразу. Барин. Он обращался ко мне. Я посмотрел на одежду внимательнее. Тёмный сюртук, жилет, рубаха с высоким воротником, брюки, сапоги. Всё сидело по фигуре так, будто принадлежало человеку, чьё тело я теперь занимал, а не тому мне, кто всего несколько секунд назад умер на сцене в графитовом костюме.

— Где мы? — спросил я.

Мужчина нахмурился.

Вопрос был ошибкой. Я понял это раньше, чем мужчина успел ответить, но забрать слова обратно уже не мог. В прежней жизни для такого существовала монтажная версия. Здесь запись велась сразу в чужой памяти.

— На дороге, — сказал мужчина.

Он произнёс это осторожно, будто бы не желая спорить с барином и одновременно не находя более точного ответа на вопрос, достойный человека, сидящего внутри кареты.

— Я вижу, что на дороге. А где ж ещё?

Мужчина посмотрел на меня, потом на открытое пространство позади кареты.

— Голова закружилась, — сказал я. — Долго ехали без остановки.

Объяснение получилось слабым, но доступным. Дорога действительно трясла достаточно, чтобы вызвать недовольство любого внутреннего органа. Мужчина немного успокоился.

— Остановиться надобно?

— Уже остановились.

Он не понял, считать ли это ответом. Я тоже.

— Постойте немного, — добавил я.

Мужчина кивнул, повернулся к лошадям и оставил меня разбираться с головой самостоятельно. Такое отношение было почти современным: услуга остановки оказана, дальнейшее в заказ не входило.

Я снова посмотрел на руки. Они не