Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

изменились. Мысль о смерти пришла спокойно. Я вспомнил сцену, боль в груди, упавшее тело, лицо координатора и красный огонёк камеры. Последняя картинка не растворялась и не походила на сон. Я умер. Это было единственное объяснение, которое не требовало отрицать всё, что произошло до кареты.

Правда, смерть выбрала странную форму. Она не предложила ни итогового разговора, ни встречи с кем-либо компетентным, ни хотя бы комнаты ожидания. Вместо этого выдала тесную карету, незнакомого мужчину, пыльную дорогу и больное колено. Сервис был организован так, словно ответственность за переход между мирами поручили федеральному почтовому управлению.

Если это была реанимация, медицина совершила впечатляющий скачок в области исторических декораций. Если розыгрыш — кто-то потратил на него состояние, нашёл молодого человека моего роста, пересадил мне его руки и забыл поставить камеры в заметных местах. Я поднял ладонь и ударил себя по щеке. Больно. Ударил ещё раз.

— Эй, барин, — сказал мужчина впереди.

Я остановился. Получать репутацию сумасшедшего до того, как узнаю собственное имя, было преждевременно.

— Проверяю, прошла ли дурнота.

Мужчина принял объяснение. Он явно относился к чужой причуде спокойно: она не мешала лошадям идти дальше.

— Прошла?

— Частично.

Я наклонился к окну. Стекло было мутным от дорожной пыли и отражало хуже дешёвого зеркала, но лицо в нём разглядеть удалось. На меня смотрел молодой мужчина. Черты расплывались при каждом вздрагивании кареты, хотя она стояла: лошади переминались, кузов слегка покачивался, свет менялся. Я приблизился к стеклу. Мужчина в отражении сделал то же самое. Я коснулся щеки — он повторил. Повернул голову — он не отстал.

Лет двадцать пять. Может быть, немного больше или меньше. Примерно на пятнадцать лет моложе меня прежнего. Лицо не принадлежало ни одному человеку, которого я знал, и при этом находилось с внутренней стороны моей кожи. Я закрыл глаза и попробовал вспомнить что-нибудь, связанное с ним. Имя, дом, родителей, женщину, дорогу, мужчину на козлах — хоть что-то, что не принадлежало моему прошлому.

Ничего. Память заканчивалась на сцене. До неё шли сорок лет моей жизни: квартиры, машины, выступления, переговоры, лица команды, аэропорты, гостиницы, звонки, цифры продаж. После последней мысли не было ни коридора, ни темноты, ни другого человека. Сразу началась карета. Это новое тело имело прожитые годы, одежду и маршрут. Памяти владельца к нему не прилагалось.

Я сжал руками край сиденья. Пальцы снова задрожали. На этот раз причиной была не дорога. Хотелось открыть дверцу, выйти и потребовать объяснений. Неважно у кого. У мужчины впереди, у первого встречного, у мироустройства. Требование должно было прозвучать громко и уверенно, после чего кто-нибудь обязан был признать ошибку и вернуть всё на прежнее место.

Я уже однажды умел убеждать тысячи человек одновременно. Возможно, поэтому особенно ясно понимал: аудитории для такого требования не существовало. Мужчина на козлах мог сказать, куда идёт дорога и долго ли ехать до следующей станции. Он не отвечал за смену тел, столетий и биографий. Я прижал ладони к коленям и стал ждать, пока дрожь уменьшится.

Вдох. Выдох. Снова вдох. Тело справлялось. Молодое сердце работало исправно. Голова не кружилась, если не считать той части головокружения, которая объяснялась отсутствием собственного лица. Колено болело после удара, затылок — после способа пробуждения. Других повреждений я не нашёл. Это было хорошо. И совершенно недостаточно.

— Далеко ещё? — спросил я.

Мужчина обернулся.

— Не должно быть далеко.

Ответ подходил любой дороге и не раскрывал ничего.

— До города?

— До города.

По его лицу я понял, что уточнять название опасно. Он уже услышал один странный вопрос. Второй мог превратить дорожную дурноту в событие, которое станут пересказывать на станции.

— Едем, — сказал я.

Мужчина взялся за вожжи. Лошади тронулись. Карета качнулась, колёса снова загрохотали, и мир продолжил движение без моего согласия.

Я откинулся на спинку. Нужно было прекратить спрашивать то, что этот человек считал очевидным. Каждый мой вопрос сообщал ему обо мне больше, чем его ответ — мне. В прежней жизни я сам учил людей сначала слушать и только потом говорить. Применить собственный совет пришлось в обстоятельствах, которые заметно превышали стоимость курса.

Я осмотрел карету. На противоположном сиденье лежала дорожная накидка. Под ним стояли сумки и небольшой сундук, закреплённый ремнём. В углу находилась трость или сложенный зонт — из-за тени я не разобрал. Возле моих ног стояла ещё одна сумка. Все вещи располагались так, словно пассажир ехал давно и считал это пространство временно своим.

В кармане сюртука лежал платок. В другом кармане пальцы нащупали тяжёлый округлый предмет. Во внутреннем кармане находилась плотная пачка бумаг. Телефона не было. Я проверил ещё раз. Правый карман. Левый. Жилет. Брюки. Ничего. Отсутствие телефона испугало сильнее, чем должно было после обнаружения чужих рук и лица. Телефон можно было включить, посмотреть время, открыть карту, проверить новости, найти название места по фотографии, позвонить кому-нибудь. Даже без связи он оставался частью моего мира и доказательством, что прежняя жизнь не закончилась полностью.

Никакого доказательства не было. Исчезли часы, графитовый костюм, петличка, кофе, сцена, команда, машина, квартира и помощник, который знал пароль от каждого нужного мне сервиса. Вместо них у меня имелись чужой багаж и мужчина с вожжами, решивший, что барину стало нехорошо от дороги. Я поднял руку к воротнику. Ткань давила на шею. Ослабить его привычным движением не получилось: устройство одежды было другим. Я потянул осторожнее и получил немного воздуха.

Карета снова попала в яму. Молодое тело отозвалось быстрее прежнего. Я выставил ногу, удержался и только после этого заметил движение. Мышцы сработали без отдельного решения. Это тело умело сидеть в карете, носить такую одежду и, вероятно, делать множество вещей, о которых сознание ничего не знало. Польза оставалась ограниченной. Оно могло удержать равновесие, но не сообщало, куда едет. Я снова попробовал восстановить последовательность: сцена, приступ, падение, карета — между третьим и четвёртым пунктами ничего не было.

Я не стал придумывать посмертный коридор, высший замысел или редкую медицинскую теорию. Все три объяснения требовали сведений, которых у меня не имелось. Рабочая гипотеза могла быть только одна: прежняя жизнь закончилась, нынешняя уже началась, а отменить ни первое, ни второе я пока не мог. Слово «пока» возникло по привычке. Я мысленно убрал его. Я не собирался искать обратную дорогу раньше, чем пойму, где нахожусь. Человек, не знающий собственного имени, плохо подготовлен к путешествию между мирами. Ему для начала следует хотя бы не потерять багаж.

За