Хозяин Волшебной Лавки. Том 6 - Юрий Розин

полгода. Вор осмелел, «виновного» же поймали. — Она усмехнулась одними губами. — Проверяющий нашел вторые книги. Шумова вела двойной учет: одни накладные для конторы, другие для себя. Подписи Фокина на тех бумагах, что пошли в суд, она собирала загодя, подсовывала ему на подпись в общей пачке, он и не глядел, он ей верил, она десять лет в конторе. А сыскной за те же два дня выяснил, что госпожа Шумова продала свой дом на Мельничной, перевела деньги в банковские билеты и справлялась в конторе дилижансов о местах до границы. Она собиралась уехать из Грозова до полугодовой ревизии.

— Ее взяли? — спросил я.

— Позавчера, прямо в конторе. Она отпиралась час, а потом стала топить всех вокруг: и кассира, и проверяющего, и меня, вообразите. Дело перевернули за сутки. Фокину объявили о пересмотре вчера в полдень, при мне. Я поехала туда сама. — Она помолчала. — Хотела посмотреть ему в лицо, раз уж не удосужилась раньше.

— И как он принял?

— Стоял и молчал. Начальник читал бумагу, а он смотрел на меня, и я ждала чего угодно: злобы, торжества. А он поклонился. Понимаете, поклонился мне, как кланяются в конторе хозяйке, по всей форме. Мне захотелось провалиться сквозь пол. Сегодня утром его выпустили под залог, я сама внесла, и бумаги ускорили: начальник тюрьмы, как выяснилось, умеет быть любезным в обе стороны.

— А сны?

— Позавчера, в ночь после ареста Шумовой, снилась ерунда: контора, бумаги, что-то серое. Без медведя, без воды. А вчера, после объявления о пересмотре, не снилось ничего. Ни-че-го, господин Воронов. Я легла в одиннадцать и открыла глаза в девять. Я забыла, что так бывает.

Хоня на прилавке зевнул во всю пасть, показав механическое нутро, и уложил морду на лапы.

— На работу вы его вернете?

— Нет. — Она ответила сразу, твердо. — И не смотрите так. Не потому, что брезгую. Он после моей конторы отсидел четыре месяца за чужое, побывал по моей милости в карцере, и вы полагаете, ему будет хорошо ходить каждый день на мою фабрику? Я распорядилась иначе: жалованье за все месяцы заключения в тройном размере и рекомендательное письмо. С таким письмом его возьмут в любую контору Грозова, только не в мою. Так лучше нам обоим.

Она встала, открыла бювар и отсчитала на прилавок еще стопку ассигнаций.

— Это за совет, который вы дали мне сверх уговора. — Она защелкнула бювар. — Вы избавили меня не только от кошмарных снов, господин Воронов. Вы избавили меня от казни невиновного, которой я добивалась бы со всем усердием, и от вора в моей конторе. Спасибо.

— Пожалуйста, — кивнул я.

Она кивнула в ответ, Артем распахнул перед ней дверь, и уже с порога она обернулась в последний раз:

— Если мне когда-нибудь снова понадобится человек, который скажет мне в лицо, что я дура, буду знать адрес.

Дверь закрылась. Экипаж прошуршал по мостовой и стих.

[Такие деньги за совет «проверьте свою бухгалтерию». Милый, я начинаю понимать, почему все хотят тебя в консультанты.]

* * *

Он пришел через неделю, под вечер, когда я уже прикидывал закрываться. Колокольчик звякнул, и в дверь вошел человек, которому пришлось пригнуться под притолокой: очень высокий, выше Семы, худой, в приличном темном костюме под пальто, рыжие волосы подстрижены коротко и аккуратно.

Ссадины на костяшках еще не сошли до конца, но ногти были обрезаны ровно. Я узнал его раньше, чем он открыл рот, и, судя по глазам, он это понял.

— Господин Воронов? Фокин. Леонид Фокин. — Голос у него оказался тихий, ровный, конторский. — Вы меня, вероятно…

— Не видел, но знаю. Проходите, Леонид.

Он прошел к прилавку, покосился на Хоню, который развернул к нему голову всем корпусом, и остановился, держа шапку в руках.

— Я к вам за двумя делами. Первое короткое: спасибо. Баронесса рассказала мне, кто и как перевернул дело. Она приезжала третьего дня, привезла мои отпускные, скажем так, и рассказала все, не щадя себя, надо отдать ей должное. Если бы не вы, я бы… — Он повел плечом. — Пять с лишним лет — долгий срок. Спасибо.

— А второе дело?

— Второе вот. — Он полез во внутренний карман, достал сверток из чистого платка и положил на прилавок, развернув. — Я думаю, это должно быть у вас, а не у меня.

На платке лежала овальная вещь размером с крупный медальон, темного металла. По ободу шла вязь, мелкая и текучая, и я узнал этот стиль раньше, чем даже осознал. Артефакт Серебряного Века, уже третий на моей памяти.

Я взял и взвесил его на ладони.

— Расскажите, откуда она у вас, — попросил я.

— На второй день заключения нас выводили на общественные работы, снег убирать у присутственных мест. Конвой скучал, публика обходила нас по другой стороне. И тут подходит человек. Не таясь, среди улицы, подошел прямо ко мне, как к знакомому. Высокий, представительный, в летах…

— Полноватый, — сказал я. — Длинное темное пальто, трость. Седые волосы зачесаны назад, нос с горбинкой. И глаза, если вы успели рассмотреть: один чуть темнее другого.

Леонид замолчал и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Успел рассмотреть, — сказал он наконец. — Правый темнее. Вы его знаете?

— Старый знакомый. Продолжайте.

— Он спросил, за что я сижу. Я ответил, что ни за что. А он посмотрел на меня, как… не знаю, как проверяют монету на зуб. И говорит: знаю, что ни за что. Потом вложил мне в рукавицу вот это, и сказал слово в слово, я запомнил: «Держите при себе и думайте о том, кто поступил с вами несправедливо. Остальное она сделает сама. Но это только для восстановления справедливости, молодой человек, других применений у нее нет». Меня окликнули, я обернулся на секунду, а когда снова повернулся к этому человеку, его уже не было: улица прямая, снег, до угла саженей сто, и никого. Конвойный потом божился, что никто ко мне не подходил.

[Это как будто было понятно и раньше, но теперь очевидно, что это не просто обычный торговец артефактами.]

«Ага…»

— В первую ночь я про нее забыл, — сказал Леонид. — Сунул за пазуху и забыл, потому что не поверил ни одному его слову. А наутро проснулся с ясной головой и с мыслью,