Ловелас. Том 7 - Илья Взоров

Ленин, значит, тут жил. Ну-ну. Сначала вождь мирового пролетариата, теперь американский издатель эротического журнала.

Я прошёлся по комнатам, потрогал портьеры и первым делом двинулся к балконной двери. Проверить.

Директор перехватил мой взгляд — и метнулся вперёд меня.

— Одну секунду, мистер Миллер, одну секунду!

Он подскочил к двери, где на створках белела знакомая бумажная полоска с печатью, и, не дожидаясь никаких распоряжений сверху, собственноручно, с треском сорвал её. Потом повозился со щеколдой, распахнул дверь настежь и повернулся ко мне с сияющим лицом:

— Пожалуйста! Занимайтесь, в любое время!

Я вышел на балкон.

Вот это уже другое дело. Внизу лежала Манежная площадь, а прямо передо мной, через дорогу, вставала кремлёвская стена. Утро было солнечное, ясное, апрельское. Хоть каты крути, хоть парад принимай.

Забавно всё-таки устроен этот мир. Вчера меня за сорванную печать отчитывали как школьника, а сегодня директор гостиницы сам рвёт её. Один звонок из известного здания, тут рядом, недалеко — и реальность прогибается.

Я успел позавтракать в номере (кофе и омлет по-французски принесли по первому щелчку пальцев), когда в дверь снова постучали.

На пороге стоял Тэлбот.

Мрачный, серый, с поджатыми губами, глава нашей делегации оглядел анфиладу комнат, лепнину, бронзу, портьеры — и на скулах у него заходили желваки.

— Мистер Миллер, — сказал он ледяным тоном. — Не будете ли вы любезны объяснить мне, что происходит?

— А что происходит?

— Что? — Он шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. — Вчера в Кремле вы, нарушая все мыслимые правила, суёте министру внутренних дел Советского Союза свои эротические журналы. Сегодня утром вас переселяют в мемориальные апартаменты, в которых, насколько я знаю, ночевали разве что главы государств. Вокруг вас забегала вся гостиница. И, да, я в курсе, что вы сегодня ночью куда-то отлучались из отеля.

Ага… Мэлони настучал.

— Почему вас все это так волнует? — по-еврейски, вопросом на вопрос ответил я

— Потому, что вас требуют срочно в посольство! — Он уже разворачивался к двери. — Одевайтесь, это здесь рядом, дойдем пешком.

* * *

Посольство и правда оказалось в двух шагах — соседнее здание на Моховой. Старый доходный дом, отданный американцам ещё в тридцать четвёртом, с орлом над входом и морским пехотинцем в парадной форме на посту. Из его окон Кремль был виден так же в упор, как с моего нового балкона. Соседи, ничего не скажешь: одна улица, одна панорама, и все друг за другом приглядывают.

Внутри было тесновато и не по-казённому уютно — не дворец, а рабочая контора: узкие коридоры, потёртые ковровые дорожки, портреты президентов, запах кофе и сигар. Небось кубинских.

Нас попросили подождать. Тэлбот успел трижды посмотреть на часы и ни разу на меня.

Потом к нам вышел посол.

Чарльз Болен. Чрезвычайный и полномочный, все регалии. Высокий, поджарый, лет под пятьдесят, с зачёсанными назад редеющими волосами и внимательными усталыми глазами. Держался он просто, без чиновной надутости, — сразу видно карьерного дипломата старой школы, а не политического назначенца.

Про него я слышал разговор в самолете. Один из лучших русистов Госдепа, знаток СССР, свободно говорящий по-русски. Тот самый, кто сидел за спиной у Рузвельта в Тегеране и Ялте и переводил ему Сталина. А ещё я знал, что назначение его в Москву прошло через Сенат со скрипом и кровью: маккартисты рвали его на части несколько недель, обвиняли в мягкости к красным, требовали проверок, копались в биографии.

— Мистер Миллер, — он пожал мне руку крепко и по-деловому. — Чарльз Болен. Рад познакомиться. Хотя, признаться, предпочёл бы встретится при других обстоятельствах.

— Взаимно, господин посол.

— Идёмте.

Он повёл нас не в кабинет, а куда-то вглубь, по коридору, потом вниз.

— Прошу прощения за неудобства, — сказал он на ходу, не оборачиваясь. — Разговаривать будем в специальной комнате.

— А что не так с вашим кабинетом?

Болен коротко усмехнулся.

— Мой кабинет — прекрасное место, чтобы обсуждать погоду и меню приёмов. Вы, вероятно, не следите за нашими маленькими служебными трагедиями?

— Просветите.

— В сорок пятом году советские пионеры из детского лагеря торжественно вручили послу Гарриману резной деревянный герб Соединённых Штатов. Работа ручная, красивая, дети пели, вручали при фотографах. Гарриман повесил её у себя в кабинете, на стену за письменным столом. И она провисела там восемь лет. При четырёх послах. — Он говорил ровно, но я слышал, как ему это все неприятно. — В прошлом году выяснилось, что внутри специальное подслушивающее устройство. Ни батарей, ни проводов, ни единой детали, которую поймала бы обычная проверка. Его облучали снаружи, с улицы, и оно передавало всё, что говорилось в комнате.

— Восемь лет?

— Восемь лет, мистер Миллер. Всё, что произносилось за рабочим столом, включая то, что диктовали вслух шифровальщикам. — Он остановился у обитой железом двери в конце коридора. — С тех пор у нас правило. Всё, что не для лишних ушей, обсуждается здесь.

Комната оказалась маленькой, глухой, без окон — двойные стены, тяжёлая дверь, вентиляция и негромко шипящий на пустой волне приёмник в углу. Ни телефона, ни картины, ни портьеры. Ничего, во что можно спрятать хоть что-нибудь.

Молодой человек в галстуке внёс поднос: кофейник, чайник, три чашки, сахар, тарелочка с бисквитами. Поставил и вышел, аккуратно притворив за собой железную дверь.

— Кофе? — предложил Болен. — Или чай?

— Кофе, если можно.

Он разлил сам — послу, видимо, не привыкать было к тому, что в этой комнате обслуги не бывает по определению, — придвинул мне чашку, сахарницу, сел напротив и достал папиросы, закурил. Тэлбот сел сбоку, прямой, как аршин проглотил, и от кофе отказался.

С минуту мы молчали. Болен курил и разглядывал меня — спокойно, без враждебности, с любопытством человека, которому принесли на стол незнакомый механизм. Сейчас он начнет меня «разбирать» на куски.

Глава 3

— Признаться, читал ваш журнал, — сказал посол наконец.

Я приподнял бровь.

— И как?

— Девушки хороши, — невозмутимо ответил Болен. — Публицистика еще лучше. Материал о сегрегации — сильная работа, я такого не ждал. И должен сказать, ваше выступление в Сенате я смотрел с большим личным удовольствием. — Он стряхнул пепел. — Меня, знаете ли, эти господа тоже потрошили. Полтора месяца. Требовали проверять мою лояльность, копались в бумагах, спрашивали, не был ли я слишком добр к