Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

И ты живёшь отрезанный от всего остального мира, точно на космической станции. В томительном ожидании очередного санно-гусеничного каравана арктических походников с горючим и припасами.

Поэтому, мы с ребятами такое пресекаем в самом зародыше.

Сработались в общем.

Команда!

Валёк уже во второй раз в Антарктиде, и, до сих пор, не привык к её суровому характеру. А главное — к дикому холоду.

Хотя, как говорят, к холоду невозможно привыкнуть.

Особенно, когда за стенами жилого блока находится ледяной ад. Больше похожий на антураж иной планеты.

С синевато-серыми ледяными торосами и вечной белой пустыней. Тянущейся, на сколько хватает глаз, от края и до края горизонта.

Пока я вам всё это рассказываю, Кимчи уже успел разбудить Деда, и налил ему своего бодрящего напитка. Теперь, пришел черёд Валька.

Кореец, с трудом, расталкивает парня.

Тот, что-то долго мычит из спальника.

Вяло отмахивается.

Наконец, Кимчи это удаётся. И Валёк, ещё толком не проснувшись, сразу же закидывает себе в рот кусок, отломанный от плитки горького шоколада, которой он выудил из кармана.

Жуёт его, запивая наикрепчайшим чаем co сгущёнкой. Морщится, а потом, окончательно вылезает из спальника.

Несколько секунд он недоумённо смотрит на меня. Будто видит в первый раз.

Хлопает себя руками по бокам.

Смешно подпрыгивает на месте, чтобы быстрее согреться.

Затем, виновато улыбается.

Неуклюже протискивается между ящиков и тюков с грузом и припасами для «Восточной».

Проходит мимо меня, в хвост самолета, бросив на ходу:

— Я сейчас! Схожу отлить и обратно!

Валёк скрывается за перегородкой с ширмой, где у нас установлен гальюн — типа сортира. Обычная герметичная ёмкость с сиденьем и крышкой, куда можно, если приспичит, справить нужду большую и малую.

Сидеть на толчке приходится лицом по ходу полёта, практически упираясь носом в ширму. И, при любой нештатной ситуации. Например, неожиданном провале в турбулентность. Или парировании пилотами резкого порывистого шквала. Самолёт дёргается, и ты оттуда вылетаешь, стараясь удержать руками исподнее, которого на тебе надето, как на матрёшке.

— Давай! — я, чуть приподнимаю левый рукав Каэшки вместе со свитером, и смотрю на стрелки часов.

Они показывают без четверти пять утра.

По старой привычке, стучу пальцем по стеклу, и кричу Вальку:

— Только, по-бырому там, а не как, в прошлый раз! Мы на подлёте! Батя ждать не будет! А то, при посадке, тряхнёт так, что весь уделаешься!

— Да… помню я! — эхом отзывается мне радист, и задёргивает ширму.

Я встаю с лежака. Складываю его на шарнире, припечатав к борту, как раскладушку. Сматываю спальник, и кладу его на соседнее сиденье.

Кручу головой направо и налево. Энергично вращаю руками, чтобы размять затёкшие мышцы, и ловлю на себе ещё один взгляд. Уже исподлобья.

Такой, внимательный и недобрый взгляд. Человека, которого я увидел впервые, когда нам срочно приказали грузиться в неожиданно снятый с зимней консервации самолёт и лететь на «Восточную», чтобы…

А хрен его знает, для чего!

В марте на станцию уже никто не летает. Не сезон.

В двадцатых числах февраля заканчиваются все полёты, и самолеты, с зачехлёнными брезентом двигателями, ждут своего часа до короткого антарктического «лета», которое начинается в декабре.

Температура быстро падает за минус шестьдесят, а то и минус семьдесят, и дальше. Садиться на взлётную полосу при таком градусе — чистое самоубийство.

Перемороженный снег превращается в наждак, типа песка. Лыжи по нему толком не скользят.

Из-за этого не успевает образоваться водяная микроплёнка, чтобы уменьшить силы трения между подошвой и полосой. И, при любой остановке самолёта, лыжи намертво примерзают к насту.

И, тогда, никаких сил не хватит, чтобы сдвинуть борт с места.

Хоть тягачом его рви.

Монолит!

Точно шасси залили бетоном.

А если и удастся пойти на взлёт, то нормальную работу гидравлики и топливной системы нельзя гарантировать.

При такой температуре масло загустевает.

Металл становится хрупким.

Моторы тянут еле-еле.

Захлёбываются на разряженном воздухе.

Резко теряют в мощности.

И полосы не хватит, чтобы, как следует разогнаться, и набрать необходимую для отрыва Ил-14 скорость в сто двадцать километров в час.

Всё!

Амба!

Ты становишься пленником Антарктиды.

Вот только запасы станции не рассчитаны на то, чтобы к зимовщикам прибавилось ещё, как минимум, пять ртов членов экипажа самолёта. Да пять полярников, собранных в дикой спешке из тех на «Южной», кто ещё не ушел с кораблём на родину.

Поэтому, когда радист «Восточной» пропустил четыре сеанса связи подряд. (А он должен был выходить в эфир каждые три часа). И радиообмен не наладился, точно «Восточная» провалилась под лёд. На базовой станции забили тревогу. Не на шутку всполошились.

Чтобы такое произошло, должно произойти нечто экстраординарное!

Выходящее за рамки обычной аварии, если зимовщики не смогли запустить резервные дизель-генераторы и сообщить, что у них там приключилось.

Если только…

Мне, почему-то, именно сейчас, неожиданно, пришла в голову такая мысль:

«Полярники специально замолчали!».

Вот только, для чего?

Не знаю!

Они же там бурили скважину до самого глубокого и большого подлёдного озера Антарктиды.

«Добурились до «Восхода»? — думаю я. —Что-то там нашли?»

Ведь моя основная специализация, как медика-инфекциониста, — врач-исследователь, с упором на микробиологию.

А тема моей диссертации, которую я сейчас пишу:

«Влияние экстремальной окружающей среды на жизнедеятельность микроорганизмов, вирусов и бактерий».

Включая, условия их выживания в открытом космосе.

И Антарктида — идеальный испытательный полигон для таких исследований, с её почти невероятным холодом и стерильностью.

Размышляю дальше:

«Почему меня выдрали с «Молодёжной»? Отвлекли от моих исследований, и срочно, спец-бортом, перебросили на базовую станцию?»

Как мне тогда сказали:

«Ты уже два раза зимовал на «Восточной». И, вообще, с Антарктидой на «ты». Бывалый полярник. Даже с санно-гусеничным поездом ходил в поход на тысячу пятьсот километров».

«Так, — думаю я, — что ещё?»

«В моей группе есть радист. На случай, если на «Восточной», с ним, что-то случилось. Ещё есть механик-дизелист. До кучи — сварной. Без этого навыка на станции никуда».

«Кимчи — повар. А повар — это незаменимый человек при длительной зимовке».

Он в Антарктиде, как рыба в воде.

Приготовит всё, что угодно, из чего угодно.

Выносливый.

Столярить и слесарить умеет.

Водить трактор и тягач тоже.

Впрочем, как и мы все.

Да и других людей на базовой станции просто не было.

Наспех насобирали отряд, из кого смогли.

Кто уже уехал на Большую землю. Кто заболел. У кого опыта маловато.

«Ну, а ещё, — добавляю я про себя, — я — врач, прошедший