Шестимерный - Артём Полевой

— конечно не точно, но вполне возможно — что высшие силы услышали мои прошения! Я и правда попал не просто в тёмное средневековье! Магия существует, я смогу стать магом! Да я готов хоть двадцать лет корпеть над учебниками и жрать одну баланду, лишь бы уметь кидать огненные шары и стрелять молниями!

Однако дальше меня ждало полгода унижения.

Формул я не знал. Веся тянула свои четыре слова так быстро, что они слипались в одно, и я не мог даже разобрать, где кончается второе и начинается третье. Спросить было нельзя: полуторагодовалый ребёнок, который просит показать формулу помедленнее, — это не умилительно, это повод звать знахарку и начать изгонять из меня беса. А так как знахаркой в деревне была моя собственная мать, то и процесс бы тоже начался незамедлительно.

Так что я делал единственное, что мог. Повторял интонацию, ибо слов не понимал.

Я выучил её мелодию, как выучивают чужую песню, не понимая текста: вверх, вверх, вниз, короткая пауза, вниз.

Я прогонял её тысячи раз, лёжа на спине и глядя в потолок. Пробовал по утрам, когда меня оставляли одного, и ночью, беззвучно, одними губами, и даже вслух, шёпотом, когда все уходили за реку.

Но увы, как бы я ни пыжился, ничего не выходило.

И вот тут стало по-настоящему плохо, потому что это чувство я знал наизусть. Так же у меня было с турником во дворе, с курсами английского, с уроками программирования и с книжкой по си шарпу, которую я купил в двадцать один год и над которой потел месяцев семь-восемь.

Ты стараешься, стараешься, стараешься, а потом смотришь на себя со стороны и понимаешь, что за три месяца не сдвинулся ни на волос. И что дело, скорее всего, не в трёх месяцах, а в тебе, потому что у других-то получается, а ты застрял на долбаных интегралах!

Убивает ведь не трудность — с чем-чем, а с ней я смирился уже давно. Убивает то, что ты не видишь, движешься ты или стоишь.

Если бы мне тогда, в той жизни, кто-нибудь показал табличку — пройдено четыре процента, продолжай, — я бы, наверное, стал совсем другим человеком. Мне и талант был бы не нужен!

На пятом месяце я решил, что хватит. Что тут, видимо, тоже нужен дар от рождения и что я снова оказался не с той стороны — как всегда, как везде, в любом из миров.

Не бросил я по одной-единственной причине: заняться мне всё равно было нечем.

Иногда всё решает не сила духа, а отсутствие вариантов.

Потому что кое-что случилось в конце следующей зимы, утром.

Мать ушла на роды в соседнюю деревню, Веся — за водой, отец ещё затемно ушёл в лес на охоту.

Я лежал на лавке, на овчине, у меня чесалось за ухом, и я в очередной раз, механически и без всякой надежды, потянул внутри себя ту самую мелодию.

А потом, абсолютно случайно, напряг маленькие ручки, будто бы сжимая их силой мысли.

И в ладони стало тепло. На один короткий миг, может быть, на полсекунды.

А потом изба поехала вбок.

Меня скрутило так, что я не успел ни испугаться, ни обрадоваться. Мир накренился, глаза будто опухли, к горлу подкатило, и меня вырвало прямо на солому — всем, что было, а было, признаться честно, немного. Уши заложило. Рук я не чувствовал совсем, обеих.

Я лежал в собственной блевотине, мокрый, с трясущимися губами, и был счастлив как идиот.

Да, у меня не вышло даже искры, вообще ничего видимого, только тепло из ладоней. Но это тепло я сделал сам, из ничего! После шести месяцев тупого повторения одной и той же непонятной мелодии!

А потом перед глазами развернулась строка.

Она висела в воздухе, чуть выше уровня взгляда, серая и полупрозрачная, и сквозь неё был виден потолок.

Внимание. Первое истечение маны зафиксировано.

Путь магии — Ученик Меди

Очки Пути: 1 / 500

Я прочитал её раз двадцать.

И первым до меня дошёл даже не смысл, а то, что буквы были русские.

Полтора года я не видел ни одной русской буквы. Полтора года у меня в голове лежал язык, на котором я не мог сказать ни слова никому. И вот они: «Внимание», «Очки», «Ученик».

А потом до меня дошло и второе.

Это же считай то, что я всегда хотел.

Один из пятисот — это начало. Пусть один, пусть из пятисот — главное, что есть цифры! Есть прогресс!

Я лежал на лавке, в блевотине, полутора лет от роду, не чувствуя рук, и смотрел на серую строчку с цифрами.

Ладно, подумал я. Пятьсот так пятьсот. Будет тебе и полтысячи. Не сегодня и не завтра, может даже больше чем через год.

Но что-то, а терпеть я умею.

Глава 2

К двум годам я умел только одно: делать ладонь тёплой.

Не прям кипяточной, а слегка тепловатой, как если подержать её над печкой и убрать. Это длилось секунды две, потом рука гасла, а меня начинало мутить. За день у меня получалось делать так раз пять или шесть, и после каждой попытки я несколько часов лежал с закрытыми глазами и ждал, пока изба перестанет качаться.

Полгода я честно думал, что дальше станет легче.

Не стало. Тепла от ладоней было ровно столько же, и мутило ровно так же. Серая строчка Системы не появлялась, и я не понимал, почему она не появляется. Что я делаю не так?

А потом, Веся сходила к знахарке.

Она всю зиму кашляла — глухо, с присвистом, по ночам будила весь дом. В феврале мать, испробовавшая всё, не выдержала и повела её в Гнилицы, к своей учительнице, бабке Ветле, за восемь вёрст по накатанной колёсами телег дорожке.

Вернулись они к вечеру. Веся ввалилась в избу первой, красная от мороза и страшно собой довольная — так, будто её не лечили, а посвятили в какую-то важную тайну.

— Мне бабка Ветла всё рассказала, — объявила она с порога.

— Разувайся, — сказала мать.

— Подожди ты, я Тише рассказываю! Так вот, она сказала мне про ману!

Я уже лежал на своей подстилке у печки, и до этой секунды честно собирался спать.

Веся стянула валенки, залезла ко мне с ногами и начала рассказывать. Восьмилетний ребёнок, который пересказывает слова взрослого, — это отдельный жанр: половина слов перепутана, зато интонация точь-в-точь бабкина.

— Мана сама не растёт, — сказала она важно. — Вот сколько дали,