Шестимерный - Артём Полевой

— Это она тебе зачем сказала? — спросила мать от печи.

— Чтоб я не делала.

— И правильно.

Веся выдержала паузу и добавила, понизив голос:

— Я один раз попробовала. Летом ещё.

— И? — услышала мать.

— Меня стошнило с крыльца. Прямо на Кузину собаку.

Я лежал и старался не выдать себя лицом. Вот оно что! Я полгода делал по капле в день, а надо было наоборот — выжигать всё до дна.

— Вот видишь, — добавила мать, — Кому оно надо, себя медленно убивать? Один раз выгонишь — потом два дня как дохлая ходишь. Само вырастет.

Да, эту фразу я в прошлой жизни слышал тысячу раз. Само рассосётся, само наладится, само придёт с опытом. Но никогда ничего не приходило.

Однако здесь было другое. Здесь бабка Ветла, которая, судя по всему, в жизни не открыла ни одной книги, только что честно и бесплатно выдала мне рабочий механизм по прокачке способностей. И, похоже, вся деревня его знала. И никто им не пользовался — не потому что это какое-то тайное знание, а просто потому, что никому не хотелось ходить дохлым.

Ночью я не спал и считал.

Я считал спокойно, как считал когда-то, хватит ли до зарплаты, если сегодня взять пельмени, а завтра прожить на воде. Голова у меня для этого приспособлена лучше, чем для всего остального.

Пятьсот очков до первой ступени. Одно очко за одно опустошение. Если делать пять раз в день — сто дней. Три с половиной месяца.

Я лежал в темноте и почти смеялся. Сто дней. Я в той жизни на курсы английского ходил дольше и не выучил ничего.

Наутро я начал.

Первая неделя оказалась хуже всего, что я мог придумать, — а фантазия у меня богатая.

Выгнать всё до капли — это блин не сделать ладонь тёплой пять раз подряд. Это как выжимать тряпку, которая уже сухая. Сначала идёт легко, потом тяжелее, потом тебе кажется, что внутри вообще ничего нет, а оно ещё есть, просто сидит глубже, и надо давить дальше.

Последние крупицы запаса маны уходят хуже всего. Их приходится прямо-таки выскребать.

А потом накрывает.

Меня выворачивало, но к удобству родителей рвать было нечем, потому что ел я как двухлетний, то есть немного, и после нечастых приёмов пищи обычно забывал про тренировки. К тому же у меня дрожали руки — мелкой дрожью, как у пьяного. Знобило так, что зубы стучали в тёплой избе. Голова была тяжёлая, будто её набили мокрым песком, и в ушах стоял тонкий звон, который к вечеру уходил, а наутро возвращался.

На третий день я не смог поднять голову с лавки до полудня. На четвёртый меня замутило от запаха еды, и я не ел ничего, только пил. На пятый я потерял сознание.

И главное, чего я не учёл: тело не резиновое.

Мой красивый план на сто дней сломался уже на третьи сутки. Я выложился утром — а к обеду понял, что выжимать больше нечего. То, что натекало обратно, было даже не каплей, а тенью капли. Я честно выгнал и её, и ещё раз, и ещё, и Система на это никак не отозвалась.

Она отзывалась только на первое за сутки. На то самое, настоящее, до дна.

И даже это выходило не каждый день. Иногда я вставал и понимал, что внутри пусто ещё со вчерашнего, что выгонять просто нечего и надо ждать, пока мана накопится.

Я пересчитал заново. Получалось не сто дней.

Получалось, что при хорошем раскладе я выжимаюсь дважды в пять дней. Значит, пятьсот очков — это не три месяца. Это годы. Два, три, если очень повезёт — чуть меньше.

Я лежал на лавке, тихий, мокрый и злой, и ждал, когда внутри что-нибудь шевельнётся: разочарование, отчаяние, желание бросить. Что-то из привычного набора.

Не шевельнулось.

В той жизни я два года подряд ходил в пункт выдачи, за который мне зарплату, и не получал от этого ничего, кроме этих самых денег, которые уходили на еду и прочие базовые потребности. Ни опыта работы, ибо моим ремеслом мог заниматься и любой школьник, ни улучшения социальных навыков, ничего. Здесь мне предлагали три года мучений — и в конце гарантированно давали результат, который записан в Системе, и благодаря которому я смогу исполнить мечту.

Тут даже думать было не о чем. Я был согласен на любые мучения.

Через месяц я поставил опыт.

Мне надо было понять одну вещь: имеет ли смысл выжиматься по нескольку раз в день, если очко всё равно капает только за первое. Я решил проверить это честно, как проверяют нормальные люди, а не как проверял я в прошлой жизни, то есть на глазок и один раз.

Десять дней я делал только одно опустошение — утром, и больше не трогал себя вообще.

Следующие десять дней я выжимался по четыре-пять раз: утром до дна, а потом ловил каждую вернувшуюся каплю и выгонял её тоже.

Счётчик показал одинаково. Четыре очка там, четыре здесь.

Значит, объём не решал ничего. Значит, можно было спокойно выжиматься раз в сутки и остальное время лежать.

Но за эти десять дней я заметил другое, и это оказалось интереснее.

Тепло стало приходить быстрее. Раньше мне нужно было секунд десять, чтобы нащупать внутри силу и потянуть за неё, теперь же хватало двух. И ладонь теплела прямо там, где я хотел, а не непонятно где. Один раз я даже сумел прогреть не всю ладонь, а только два пальца. Те, которые сам выбрал.

Система на это никак не отреагировала. Она вообще не считает такие вещи.

Однако, это показывало мой прогресс.

А потом, мать нашла меня в сенях.

Я не помню, как туда вышел. Помню лишь, что мне надо было проветриться, потому что в избе стоял запах варёной репы и меня от него мутило сильнее обычного. А дальше провал в памяти, вообще ничего не помню. Очнулся я уже на лавке, с мокрой тряпкой на лбу, а надо мной стояли мать и отец.

— Дышит спокойно, — сказала мать. — Лоб не горячий.

— Он же не жаловался, — сказал отец. Голос у него был растерянный.

— Он никогда не жалуется.

Мать помолчала и добавила:

— Слабый он. Болезненный. Такие долго не живут.

Отец что-то ответил, тихо, я не разобрал.

— Не я решаю, — сказала мать. — Кормить будем как всех.