Шестимерный - Артём Полевой

Она напоила меня каким-то настоем — горьким, с болотным запахом, — и ушла дальше варить репу.

А я лежал и понимал, что мне только что невероятно повезло.

Потому что вопросов ко мне больше не будет. Ни почему я бледный, ни почему меня рвёт, ни почему я по полдня лежу лицом к стене. Всё уже объяснено, и это всех устраивает.

Я не спорил. Мне было даже удобно находиться в такой позиции.

Опустошение.

Очки Пути: +1

Путь магии — Ученик Меди: 9 / 500

* * *

К трём годам это перестало быть подвигом и стало работой.

Утром, пока все ещё спят, — выжаться до дна. Отлежаться. Потом день: смотреть, слушать, запоминать, кто чей, кому сколько должны, что говорят у колодца. Вечером заснуть. Проснуться. Повторить.

Просто одно и то же, изо дня в день, восемьсот с лишним раз подряд.

И вот тут выяснилась смешная вещь.

Оказалось, что делать одно и то же годами без всякого удовольствия — это то, в чём я реально лучший.

Я иногда думал: если бы мне тогда сказали, что мой единственный настоящий навык — это терпеть, я бы, наверное, обиделся. А теперь это был, считай, моя самая мощная способность!

* * *

Хуже всего было в феврале.

Я тогда простыл — по-настоящему, с жаром, — и три недели не мог выжаться ни разу. Просто внутри ничего не набиралось: тело тратило всё на то, чтобы меня не угробить, и на мои упражнения ему было наплевать.

Двадцать один день счётчик стоял.

Вот это было тяжелее любой рвоты. Когда ты работаешь и видишь цифру — ты держишься. Когда же лежишь и цифра не двигается, начинается ровно то, от чего я страдал в прошлой жизни: ощущение, что ты стоишь на месте, а время идёт.

Разница была одна, но решающая. Я знал точно, что счётчик не сломался. Он просто честно не двигался, потому что я его не двигал.

Как только я встал на ноги, он пошёл дальше с того же места. Ничего не пропало.

Иногда только это чувство прогресса и держало меня.

Про Лозу к тому времени я знал уже почти всё.

Шестьдесят дворов, все друг другу родня или должники, а чаще и то и другое сразу. Староста Гужа, у которого во дворе стоял единственный на деревню каменный амбар. Колодец на площадке между четырьмя домами, а рядом с ним — доска, куда раз в сезон прибивали бумаги с объявлениями из гарнизона.

К этой доске я приходил как на работу.

Читать я тогда ещё не умел, но старостин сын Милош читал вслух — громко, с выражением, потому что это был единственный случай, когда его, глуповатого паренька, который только читать и умел, слушали все вокруг. Из бумаг я узнал, что подать в этом году поднимут на четверть. Что в Сумежье опять видели волчьи следы и в лес до весны ходить парами. Что в Стылом Броде набирают в гарнизон парней от шестнадцати, кормят и одевают.

И ещё я узнал слово, которое тогда пропустил мимо ушей.

Мерка.

Мужики у колодца поговорили о ней минуты две — мол, приедут через год, будут смотреть ребятню, кому семь исполнилось, — и разошлись. Никто не спорил и не радовался. Так говорят о снеге: придёт и придёт.

Отец с осени до весны обдирал шкуры.

Он сидел на низкой скамейке у окна, работал ножом и всё время что-то говорил — негромко, будто сам себе. Он рассказывал мне, карапузу, как отличить след беляка от русака, почему нельзя брать зверя у воды и что делать, если провалился под лёд. Я слушал очень внимательно, но виду не подавал, и он, по-моему, был уверен, что разговаривает всё равно что с бревном.

Один раз он застал меня сразу после утреннего опустошения.

Я сидел на ступеньках, серый, с трясущимися руками, и пытался дышать так, чтобы не вырвало. Он посмотрел на меня, ничего не спросил, ушёл в избу и вернулся с куском вяленого мяса — из своих, из тех, что он прятал, чтобы взять с собой на охоту.

Он сел рядом, и начал давать мне мясо маленькими кусочками. Сидел молча, пока я его грыз.

Потом сказал:

— Ты ешь. Поправляйся.

Ни расспросов, ни что с тобой, ни пойдём к матери — ничего.

За всю мою недолгую новую жизнь это был один из лучших моментов — помимо, конечно, того дня, когда я узнал про магию.

Мать уходила по два-три раза в неделю. Однажды за ней прибежали ночью, и она вернулась только под утро — молча повесила плащ, села к столу и долго смотрела в стену. Отец не спросил ничего, только подвинул ей еду. Я потом узнал, что у неё на руках умерла роженица.

А Веся взяла надо мной шефство.

— Раз ты болезненный, — заявила она мне тем летом, — надо закаляться.

И потащила меня на Лозу.

Речка у нас холодная даже в июле — она идёт из-под сосен, через болото, и вода в ней тёмная, как чай. Веся заходила по пояс, набирала воздух и уходила под воду с головой, а потом выныривала и орала на всю округу, какая она молодец.

— Давай! Ногами держись, руками загребай!

И я держался.

Мне было три года, я весил как мешок крупы, и меня после каждого утреннего выжимания шатало. Но Веся тащила меня туда через день, и я, честно говоря, шёл сам. Потому что делать всё равно было нечего, а закаляться моему хилому телу, которому предстояло ещё собрать свой гарем, всё-таки надо было.

А в конце того лета в Лозу приехал маг.

Единственная деревенская мельница наполовину провалилась в землю — не вся конечно, но промоина под ней была жуткая, и мужики четыре дня возили туда глину, и не справлялись. Держали её при помощи канатов, натянутых на блоки, а работяги закидывали под огромную мельницу глину — увы, про цемент в этом мире не слышали. После недели бесполезных мытарств, Староста Гужа плюнул, собрал с дворов деньги, утроил сумму из своего кармана и послал в Стылый Брод за Подмастерьем. Именно так назывался следующий ранг после Ученика, и в магии, и в мече.

Маг приехал на телеге через два дня. Обычный мужик лет тридцати, в поношенной куртке с нашивкой на плече, с сумкой и очень усталым лицом человека, который за лето объехал двенадцать таких Лоз.

Смотреть сбежалась половина деревни. Меня Веся посадила себе