Особое задание - Михаил Дорин

Бросив взгляд на немца, я смог быстро рассмотреть его раскрашенный фюзеляж. Особенно две «стрелки» рядом с фашистским крестом и волнистую линию.

Я тут же потянул ручку управления на себя, чтобы успеть накрыть уходящего на разворот «эксперта». Желтоносый рвался в зенит солнца, закладывая боевой разворот. Перегрузка снова придавила меня к чашке сиденья.

Я взял упреждение, целясь перед капотом мессера, и нажал на гашетки.

Залп! Кабина содрогнулась от плотной отдачи. Огненные трассы устремились наперерез врагу. И в этот момент…

— Сука! — вырвалось у меня.

Немецкий лётчик среагировал молниеносно. Заметив, что я его атакую, он резко «сломал» весь свой боевой разворот. Вместо него он перевернулся. Следом мессер стремительно провалился в отвесное пикирование, уходя из-под моего огня и выполнив тем самым классический переворот.

Дыхание опять сбилось, а во рту появился горький привкус пороховой гари.

Я выровнял самолёт, а в зеркале заметил, как начал падать на уходящий мессер мой ведомый. Вася Пупкин стремительно вышел вперёд, поддаваясь азарту, чтобы достать уходящего немца.

— 37-й, не ведись. Вернись в строй! — громко сказал я, начиная делать вираж влево рядом с районом работы Илов.

ЛаГГ Василия задрал слегка нос и начал пристраиваться ко мне.

— Справа на месте, — доложил Василий, когда он вышел на установленный интервал и дистанцию от меня.

Вновь мы начали выполнять широкую змейку над штурмовиками. Внизу «горбатые» начали выходить на боевой курс.

— Отвалили в сторону, — услышал я голос Арарата.

Через минуту мессеры все отошли, не желая лезть под свои зенитки. А наши штурмовики начали работать.

Из-под их плоскостей срывались эрэсы РС-82, атакуя немецкие танки у переправы. Внизу всё чаще поднимались клубы дыма, и вспыхивал огонь.

Прошло ещё некоторое время, и ведущий группы «горбатых» начал крайний заход на цель.

— «Маленькие», заканчиваем. Выходим на обратный, — предупредил меня командир штурмовиков.

— Понял. Встречаем.

Спустя несколько секунд в наушниках сквозь треск вновь прорвался хриплый голос командира «горбатых».

— Я 12-й. Работу закончили. Всем сбор!

— 12-й, я — Берег, вам отход по обратному. Цели поражены, — услышал я голос авианаводчика, которому было говорить совсем нелегко.

На заднем фоне у него всё взрывалось и было понятно, что он буквально кричит в микрофон.

— Берег, вам спасибо за работу, — поблагодарил командир «горбатых».

Под нами в этот момент штурмовики начали выполнять поочерёдно вираж, отворачивая на Карачев. Вслед им потянулись несколько линий трассеров от немецких зениток.

Теперь настала очередь немецких истребителей.

Вновь и вновь мы продолжали сковывать боем оставшиеся мессеры и пресекать попытки прорваться к нашим подопечным. Немцы не переставали атаковать своим излюбленным способом, пикируя с большой высоты и уходя на вертикаль.

Когда атаки прекратились, я решил проверить наших лётчиков. Пара Ваги и Шамы держалась позади строя штурмовиков и продолжала лететь с нами, выполняя змейки.

— 23-й, 88-му. Как обстановка? — запросил я у Артемьева.

Подняв голову вверх, я увидел над нами лишь две белые точки наших истребителей. Только они были на большом расстоянии друг от друга.

Присмотревшись, я не увидел вторую пару. Ещё где-то двое должны быть.

— 23-й, ответь 88-му, — чётче повторил я.

— 88-й… отстрелялись. Сильно зажали, но выкрутились, — ответил Сергей Борисович, сильно запыхавшись.

— 25-й, 88-му, — запросил я Арарата.

С ним в паре как раз летел Петя Кожин, за которого всегда волнительно. Он ведь самый молодой в эскадрилье.

— Ара, на связь, — повторно запросил я Хачатряна.

Запросив ещё дважды, я посмотрел и на землю. Вдруг они… нет, пока о плохом не будем думать.

— 88-й… я 29-й. Идём позади группы. У 25-го что-то со связью, — взял Петя Кожин радиообмен на себя.

Я ещё раз задрал голову и увидел две точки, приближающиеся со стороны солнца. Так же, как и первая пара, они ещё были на большом интервале друг от друга.

— Понял, 29-й. Следи за ним.

— Принято, — громко ответил Кожин.

Через пять минут мы прошли траверз Карачева. Линия боестолкновения осталась позади.

Адреналин после боя начал спадать. Теперь ледяной сквозняк в кабине вновь пробирал до костей, заставляя меня сильно поёжиться от холода.

Я бросил взгляд на левую плоскость, а затем и на правую. На неровной белой краске чёрных дыр от немецких снарядов не было.

Посмотрел на приборы, и там всё было в норме. Стрелка указателя температуры воды стояла на отметке в девяносто градусов, а температура масла — восемьдесят пять, давление держалось в норме.

Гул двигателя звучал монотонно и ровно, без каких-либо перебоев.

Как и вся авиация сегодня. Повернув голову влево, я увидел большую группу наших самолётов, следующих к линии фронта.

— 23-й, внимательнее. Группа «пешек», — предупредил я Артемьева, который летел примерно на одной высоте со следующими навстречу бомбардировщикам.

Километрах в трёх левее и чуть выше, отчётливо выделяясь на фоне неба, шла большая группа двухмоторных Пе-2. В такой ясный день я мог без труда разглядеть их характерные силуэты с разнесённым двухкилевым оперением.

— Ви… вижу. Расходимся левыми бортами, — произнёс Сергей Борисович.

Чуть в стороне от нас на фоне ослепительно-белого снега, летела ещё одна группа штурмовиков. Их прикрывала восьмёрка истребителей Як-1.

— Большое сегодня движение, — услышал я в эфире хриплый голос командира штурмовиков.

— Регулировщика не хватает, — ответил я, невольно улыбнувшись.

Через минуту показалась и железнодорожная станция Хотинец. Группе Ил-2 пора было отворачивать на свой аэродром.

— Внимание, группе 12-го отворот влево. Курсом на «Скобу», — произнёс в эфир командир штурмовиков, называя позывной своего аэродрома.

Я посмотрел вниз. Ил-2 начали отворачивать на другой курс, уходя на свой аэродром, выстраиваясь плотным клином. Ни у одной машины не было видно ни тянущегося белого шлейфа, ни чёрного дыма. Все двенадцать самолётов уверенно держали строй, возвращаясь на аэродром без потерь.

В наушниках снова раздался треск и сквозь эфирные помехи пробился усталый голос командира «горбатых».

— 88-й, я 12-й. «Маленьким», спасибо за сопровождение. До встречи!

— Сочтёмся, 12-й. Мягкой посадки.

После посадки в Хотинце, мы начали быстро заруливать к местам стоянок. После остановки я щёлкнул тумблером магнето, обрубая зажигание. Винт вздрогнул, сделал несколько вялых оборотов и замер.

И сразу же в кабине воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием остывающего на морозе металла патрубков.

С усилием я толкнул назад примёрзший фонарь, отстегнулся и начал вылезать из кабины. Аккуратно наступил на скользкую усиленную часть крыла и скатился вниз. Под подошвой унт громко хрустнул снег, а ноги начали отходить от напряжения, встретившись с твёрдой поверхностью.

За спиной моторист и один из механиков сразу набросили брезентовые чехлы на носовую часть самолёта, чтобы