Капралъ - Геннадий Борчанинов

Меня продолжали проверять на прочность.

Из нашей артели беспрекословно слушались моих приказов только Егорка, который вообще никому перечить не смел, Кирилл, который на лету схватывал и понимал суть этих самых приказов, и Трифон, которому на эти обезьяньи игры с установлением иерархии было абсолютно плевать.

Остальные даже в мелочах пытались меня продавить, чем изрядно бесили, до зубовного скрежета. И это артель, люди, с которыми я целый год ел из одного котла. Про остальное капральство даже и говорить нечего.

А Иваныч потихоньку продолжал меня учить. В первую очередь учил считать.

Арифметику я, конечно, знал в разы лучше него, но и мы тут не интегралы щёлкали. Он учил меня считать людей.

— Ну-ка, Васятка, ответь. Поутру просыпаешься — что делаешь? — спросил Иваныч, подсаживаясь ко мне во время привала.

— Умываюсь, портянки перематываю… — начал вспоминать я.

— Людей надо считать, дубина, — осклабился он. — Встали — пересчитал. Выступили — пересчитал. На привал скомандовали — пересчитал. Капрал всё время знать должен, сколько людей у него, где они и что делают. Вот чтобы спросили — сразу ответил. Никифор вот у тебя где?

— Да пёс его знает, опять где-то шляется, — пожал я плечами.

— Во-от! А он к первой роте пошёл, думал, никто не видит, — сказал Иваныч.

— Ну паскудник… — зло выдохнул я.

— Не суть, всё равно вернётся скоро. Но знать надо в каждый момент, понял? А то ночью двое в кусты — шмыг, и до полудня никто не хватится, думают, что с соседней артелью идут, а хватишься — их уже и дырка свись, на десять вёрст утопали, — сказал капрал. — А виноватым кто будет?

— Капрал. Что не уследил, — хмуро сказал я.

— Вот, понимаешь ведь, — усмехнулся Иваныч. — Так что считай, Вася, пока голова не опухнет. Чтобы ночью тебя разбуди, а ты знаешь, кто и где у тебя.

И я считал, постоянно, регулярно. Обходил три артели одну за другой, и считал, утром, днём и вечером. Вставал раньше всех, ложился самым последним. И считал, двадцать три человека, двадцать три головы. Вскоре хватало одного взгляда, чтобы увидеть, что все на месте.

За две недели отступления из нашего капральства не сбежал никто, а из соседнего — трое, да так, что разыскать не удалось.

Иваныч же между делом начал передавать мне дела. Незаметно для всех, потихоньку нагружая меня новыми обязанностями. Бумагу какую принесут — «Вася грамотный, ему неси». Спросят, куда дрова сложить — «Гусева спросите». В наряд расписать — «Василий Петрович распишет пусть».

Вскоре я и сам уже не понимал, где кончается его капральство и начинается моё.

— Тимофей Иваныч! А по бумаге-то я кто, всё-таки? — спросил я у него после того, как организовал привал, а он всё это время сидел на пеньке, пришивая пуговицы к камзолу.

— По бумаге никто, — сказал он, не отрываясь от шитья. — Капрал сверх комплекта. Ходишь при мне, как хвост при собаке.

— Лестно, — хмыкнул я.

— Ты спросил, я ответил, — сказал старик, убирая иголку в подкладку шляпы. — Ты пойми, приказы твои покамест звон пустой. Ты им говоришь, а слушаются потому что меня слышат. И покуда я тут, так оно и будет. Но вот привычка тебя слушать останется.

— А когда тебя не будет? — спросил я.

Он ничего не ответил, только глянул на меня исподлобья, встал потихоньку и пошёл к артели, проверять, как всё организовано. Я только потом понял, что вопрос задал некрасивый и неудачный. С должности тут уходят либо на повышение, либо вперёд ногами. И повышение Иванычу не светило, уж не знаю, за какие грехи.

А оспа добралась и до артели, несмотря на все меры предосторожности.

Проглядели Егорку.

Я проглядел, в первую очередь, хоть и считал себя самым осведомлённым по части медицины если не во всём полку, то, как минимум, в роте. Егорка плёлся в хвосте, и я думал, что он просто устал. Тут и здоровые-то порой с ног валятся.Я и сам порой готов был упасть, шёл дальше на одной только злости, чтобы вернуться сюда в следующем году и навалять пруссакам по первое число.

— Чего квёлый такой, Егорка? — я поравнялся с отстающими и окликнул его, ссутулившегося и едва волочащего ноги.

— Ничего, Василий Петрович, — сказал он и отвернулся. — Иду.

Даже голос у него изменился, стал слабым и тихим ещё пуще прежнего. Я схватил его за плечо, развернул к себе, и увидел то же серое землистое лицо, которое видел на переправе.

Приложил ладонь ко лбу, присвистнул. Лоб у Егорки был горячим, как печка.

— Спину ломит? — спросил я севшим голосом.

— Ага… — кивнул Егорка и тихонько заплакал, без всхлипов, просто слёзы прочертили дорожки на грязных щеках.

Я оттащил его к придорожным кустам и заставил задрать рубаху. По груди шла мелкая розовая сыпь, вполне невинная на вид, похожая на аллергию или какую-нибудь кожную болячку.

— Давно? — спросил я.

— Дня три… — ответил Егорка. — Может, четыре…

То есть, четыре дня он шёл в строю, ел из общего котла, спал рядом с нами, пил из одной фляжки. Четыре дня мой карантин и самоизоляция были бесполезной тратой времени и сил, потому что зараза не ехала за полверсты отсюда в маркитантском обозе, а шагала рядом.

— И какого хера ты молчал⁈ — рыкнул я.

Егорка сжался.

— Дык… Сам же ты говорил… — выдавил он. — У костра тогда, мол, воспаление хитрости, клизму двухведёрную… Я ж не Никифор, я не хитрю, думал, отлежусь просто…

Я застонал и схватился за голову. Я в тот вечер при всём капральстве прямо сказал Никифору — хворый, значит, врёшь. И самый послушный солдат из всего капральства, который вообще никому и никогда не перечил, выслушал и исполнил в точности.

Скрыть всё, само собой, не вышло. К вечеру знало капральство, к ночи — вся рота. Мы все тут как в большой деревне, а в деревне такое не скроешь.

Пятеро старослужащих пришли всей артелью, Федот впереди, за ним остальные, подошли ко мне, молча разглядывая, будто хотели насверлить во мне дырок взглядом.

— Отправляй в обоз его, Гусев, — сказал наконец Федот. — К хворым, пока все не заразились. Сейчас же.

— Нет, —