Комната без выхода - Александр Фрост

по бумаге, пока рука не перестала спрашивать разрешения у головы, но одно дело гонять при лампе, другое — вывести её при свидетеле, на казённом развороте, между чужих строк. Он взял перо, обмакнул — не глубоко, отметил краем сознания, здесь макают не глубоко, — и расписался, не позволив руке замедлиться. Подпись легла как влитая. Дежурный промокнул её пресс-папье без всякого интереса, и Морозов испытал короткое, совершенно неуместное удовольствие — как от первого раскрытого дела.

Затем его повели по коридору — докладывать начальнику отделения. Морозов шёл следом и мотал на ус: где какая дверь, кто как здоровается, у кого на столе что лежит. Люди в коридоре скользили по нему взглядом без интереса. Приезжий и приезжий. Никто здесь не знал его в лицо — и каждое утро он собирался благодарить за это судьбу отдельно.

Статский советник Вельяминов оказался человеком сухим, аккуратным и немолодым, с бакенбардами, подстриженными до состояния ведомости. Кабинет у него был под стать: ни одной лишней бумаги на виду, чернильный прибор по линейке, на стене — портрет государя и расписание докладов.

— Морозов Александр Петрович, — сказал Вельяминов, глядя не на него, а в его формуляр. — Из губернского сыскного. Аттестован удовлетворительно. Похвальных отзывов... — он перевернул лист, — умеренное количество.

— Стараюсь не выделяться, ваше превосходительство.

— Здесь это ценят. — Вельяминов поднял наконец глаза. Глаза были умные и усталые, как у человека, который двадцать лет подписывает чужие ошибки. — Порядок у нас простой. Мне нужны раскрытые дела в отчёте и не нужны происшествия вокруг моих чиновников. Всё, что раскрыто, должно быть изложено на бумаге так, чтобы прокурорский надзор читал и плакал от умиления. Чутьё, нюх, озарения — это к беллетристам. У меня служат бумаге. Вопросы?

— Никак нет.

— Похвально. — Вельяминов взял со стола тонкую папку и протянул её движением человека, передающего надоевшую вещь. — Вот вам для начала, по вашей части, без шума. Лиговская улица, доходный дом Севрюгина. Третьего дня найден мёртвым закладчик Пыжов. Доктор пишет — паралич сердца. Дверь была заперта изнутри, стало быть, и говорить не о чем. Но домовладелец шумит, будто покойника ограбили, пишет приставу, пристав пишет нам. Съездите, посмотрите, составьте заключение — и чтобы к пятнице этой папки в моём кабинете не было. Возьмёте надзирателя Дроботова, он вам заодно покажет, где у нас что.

В коридоре его ждал человек, при виде которого Морозов внутренне выдохнул: такие люди в любом веке одинаковы. За пятьдесят, плечи как комод, шинель сидит горбом, усы жёлтые от табака, взгляд — будто он вам уже должен рубль и не отдаст из принципа.

— Надзиратель Дроботов, Кузьма Игнатьевич, — представился человек без восторга. — Мне велено при вашем высокоблагородии состоять. Извозчика брать будем или казённых прогонов пожалеем?

— Пожалеем, — сказал Морозов. — Пройдёмся. Заодно расскажете про Пыжова.

Дроботов покосился на него с первым проблеском интереса — начальство, желающее ходить пешком и слушать, встречалось ему, видимо, нечасто, — и пошёл рядом, выбрасывая слова, как лопатой:

— Пыжов, стало быть. Аристарх Кузьмич. Закладчик с Лиговки, сидел там лет пятнадцать. Патент имел на ссудную кассу, а работал, промежду нами, шире патента. Наш брат его знал: Пыжов брал такое, чего приличный закладчик не возьмёт. Вещь с чужим вензелем, ложки с монограммой, портсигар, который третьего дня в газете пропечатан. Брал и не спрашивал, откуда. За то воры его любили, а мы терпели: через него, бывало, краденое и выплывало. Тронешь такого — сто ниточек оборвёшь.

— Враги?

— У закладчика-то? — Дроботов хмыкнул. — Пол-Лиговки ему должно, вторая половина ему носила. Только, ваше высокоблагородие, врагов у него как раз не водилось. Должник — он ведь что? Он кредитору смерти не желает, он желает отсрочки. Помрёт Пыжов — долг-то не помрёт, долг наследникам перейдёт, а наследники, известно, хуже покойника.

— Кто нашёл?

— Приказчик его, Лоскутов. Пыжов два дня не отпирал и к обедне не вышел, Лоскутов дворника взял, городового кликнул, дверь сломали. А там — сидит хозяин в креслах у стола, остывший. Доктор приехал, глянул: сердце. Возраст, полнота, наливочку уважал. Всё чин чином, кабы домовладелец не полез в бумаги — ему за квартиру недоплачено, — да не увидел, что касса пустая. Вот и шумит: ограбили, дескать, а полиция спит.

— А домовладелец что за человек?

— Севрюгин-то? — Дроботов сплюнул с уважением. — Купец. Дом у него доходный, а сам он расходный: за копейку в прорубь нырнёт и вынырнет с двумя. Пыжов ему был жилец золотой, платил вперёд. И вот, изволите видеть, за последний-то месяц — недоплата. Севрюгин и взбеленился: куда, кричит, деньги девались, коли касса при жизни полная стояла? Он, промежду нами, в ту кассу через приказчика заглядывал: одолжался у Пыжова, когда его собственная копейка в обороте.

— То есть о том, что в кассе бывало, домовладелец знал.

— Знал, — согласился Дроботов и покосился уже с откровенным интересом. — Экой вы, однако. С утра приехали, а уже кто про что знал выспрашиваете.

— Привычка, — сказал Морозов. — В губернии, знаете, развлечений мало.

Дом Севрюгина стоял в ряду таких же — бурый, в пять этажей, с промёрзшими лестницами и запахом кислых щей, вбитым в стены навечно. Во дворе их перехватил дворник — бородатый, в бляхе, с лопатой наперевес, — и с ним, следом, сам домовладелец: багровый человек в лисьей шубе, начавший кричать за пять шагов:

— Наконец-то! Ограбили средь бела дня, а полиция четвёртый день чаи гоняет! У меня, милостивый государь, дом приличный, у меня генеральша во втором этаже...

— Кричать будем или