Комната без выхода - Александр Фрост

показывать? — спросил Морозов, не прибавляя голосу ни силы, ни злости, и Севрюгин осёкся, как осекались до него сотни людей в другом городе и в другом веке. Работало, стало быть, и здесь. Хоть что-то переносилось через года без порчи.

Дворника он взял в оборот тут же, во дворе. Тот отвечал обстоятельно, поглядывая на Севрюгина: чужих в те дни не видал, по чёрной лестнице ходит кухарка генеральши да угольщик по средам, ворота на ночь запираются, а калитка — она, известно, калитка. К Пыжову ходил народ разный, всех не упомнишь, а в последний вечер, как сейчас помнит, приходил под фонарём человек — а какой человек, того не помнит: в пальто-с.

— Богатая примета, — сказал Дроботов. — В пальто. Пиши в розыскной лист: пол-Петербурга задержать до выяснения.

Третий этаж, дверь с латунной табличкой «А. К. Пыжовъ. Ссуды подъ закладъ». Дверь была опечатана; замок из неё торчал выломанным мясом.

Городовой снял печать, Лоскутов уже ждал на площадке — молодой человек лет двадцати восьми, узкоплечий, в чистеньком пальтишке, с лицом из тех, что забываются, пока на них смотришь. Он поклонился, придержал дверь, сказал «сюда-с, ваше высокоблагородие» — и вообще был услужлив ровно настолько, насколько положено осиротевшему приказчику.

— Показывайте, — сказал Морозов. — И рассказывайте. Всё подряд, я разберу, что лишнее.

Квартира была из двух комнат: приёмная с конторкой и решётчатой перегородкой да хозяйская, где Пыжов жил и умер. Тело уже увезли в покойницкую — Морозов мысленно поставил галочку съездить туда сегодня же, пока тело не ушло под бумаги, — но кресло стояло как стояло, у стола, вполоборота к двери. Сидел, стало быть, лицом к гостю, если гость был. Умирающий от сердца человек хватается за грудь, сползает, роняет — здесь ничего не уронено: счёты на месте, чернильница закрыта, бумаги стопкой. Либо смерть была мгновенной и милосердной, либо после неё кто-то навёл порядок. Милосердие Морозов по опыту исключал первым.

На столе стоял стакан и графинчик с остатками тёмной наливки на донышке. Он поднял графин к свету, понюхал. Вишня, спирт — и под ними, на самом дне запаха, что-то ещё: тонкая, лекарственная горчинка, которой у вишни быть не положено. Он понюхал ещё раз — горчинка не померещилась, но и предъявить её было некому: запах к протоколу не подошьёшь.

— Графин и стакан — опечатать и со мной, — сказал он. — В опись: изъято для исследования.

— Наливку-то? — искренне удивился Дроботов. — Александр Петрович, помилуйте, кто ж наливку исследует. Её пьют-с.

— Вот и посмотрим, что он пил.

Морозов начал, как всегда, с двери.

Замок врезной, тяжёлый, ключ так и торчал в скважине с внутренней стороны — его не тронули, когда ломали, полотно высадили из коробки. Морозов присел, осмотрел ключ, не касаясь: бородка тёртая, потемневшая от лет, а по самому краю — свежие светлые царапины, тонкие, как волос. Он зафиксировал это машинально, как фиксировал всё, — в общий ящик, разберём позже, — окликнул городового и велел ключ с замком, как есть, вынуть при понятых и приобщить.

— И замок туда же? — Дроботов посмотрел на него, как смотрят на человека, который солит чай. — Наливка, замок... Александр Петрович, у нас на вещественные один шкап, и тот сторож дровами занял.

— Потеснится, — сказал Морозов.

Затем он перешёл к окну. Рама двойная, зимняя, заклеена по-хозяйски бумагой, щеколда опущена, на подоконнике пыль лежала ровно, как снег в поле. Третий этаж, под окном отвес — ни карниза, ни трубы.

— Печь топлена? — спросил он.

— Вьюшка закрыта-с, — с готовностью отозвался Лоскутов. — Труба узкая, туда и кошке тесно.

— А вы, я вижу, уже прикидывали, — сказал Морозов, не оборачиваясь.

Лоскутов сзади тихонько хихикнул — виновато, услужливо:

— Так ведь два дня все только про то и говорят-с. Дверь заперта, окно заперто. Стало быть, Богу душу отдал, больше некому-с.

— Ключи от квартиры у кого были? — спросил Морозов, обходя приёмную.

— Один-с, — Лоскутов сложил руки на животе. — У Аристарха Кузьмича. Они второго не заводили, недоверчивы были-с. Я поутру приходил — они мне сами отпирали. И запирались за каждым посетителем, такой порядок-с.

— А в кассу кто имел доступ?

— В кассу — только они-с. Мне — размен на конторке, для мелких выдач. Большие деньги хозяин при себе держал, при мне из кассы брал, счёту не показывая. — Лоскутов вздохнул с приличествующей скорбью. — Недоверчивы были-с. Оттого и жили одиноко: супруга их который год отдельно проживает, на Боровой. Характер-с.

— Пил он с кем? — Морозов кивнул на графин.

— Наливочку? Больше в одиночестве-с. Разве гость какой из уважаемых... — Лоскутов запнулся на четверть секунды — Морозов запинку взял на карандаш — и договорил ровно: — Только в последние дни гостей не было-с. При мне-с.

— А не при вас?

— Не могу знать-с, — сказал Лоскутов, глядя чистыми глазами, — не при мне-с.

Ответ был безупречный, как новый гривенник. Морозов такие ответы не любил: у честных людей ответы обычно мятые.

Касса — железная шкатулка в конторке — была пуста, если не считать медной мелочи в углу. Морозов раскрыл залоговые книги. Почерков в них было два: круглый, ленивый — хозяйский, и мелкий, ровный, чистенький — приказчицкий. Записи шли густо: шуба енотовая, самовар, ризы серебряные, портсигар... Он листал назад от последнего дня и на записи