Времена не выбирают - Игорь Черемис

в Сумы обставило как поощрение — я получил внеочередное звание, да и должность моя — пусть и в областном управлении — была очень высокой. А после возвращения мне и вовсе положили на плечи майорские погоны и перевели в центральный аппарат. Всего лишь за шесть месяцев я здорово скакнул по служебной лестнице, достигнув того, чего многие мои коллеги могли добиться лишь за десятилетия беспорочной службы. Пример Валентина, зависшего на десяток лет в чине майора с неясными перспективами, был очень характерным. Или заслуженный диверсант Трофим Павлович Чепак, которому генеральские звезды светили только при выходе на пенсию… В общем, я считал, что меня уже наградили не только за существующие достижения, но и за то, что я совершу в будущем. Но хотелось ещё чего-то.

Ведь дело Якира — это три месяца серьезной работы, во время которой я руководил коллективом сложившихся профессионалов, и каждый из них вполне мог послать меня далеко и надолго и отказаться выполнять причуды скороспелого майора. Но я справился, следователи и оперативники смогли уяснить смысл моих распоряжений, и мы имели одного подследственного, доведенного до приговора, и ещё нескольких, находящихся на разных этапах следствия с весьма неплохими для нас перспективами.

Людмилу Алексееву мы всё же решили отправить в суд, но просить не тюремное заключение, а условное наказание с испытательным сроком. Неофициально я передал этой женщине, что Комитет будет внимательно следить за тем, как она работает в своем институте. Меня ожидало общение с её руководством и донесение до этих деятелей позиции КГБ относительно занятости их сотрудников — и я заранее был уверен, что разговор будет нелегким и вряд ли завершится к обоюдному удовлетворению. С учеными вообще было сложно — они все были пронизаны вирусом свободомыслия, авторитетов не признавали, к Комитету относились слегка пренебрежительно, и нередко подписывали различные открытые письма лишь потому, что так захотела их левая нога. Но я надеялся, что всё обойдется.

Виктор Красин уже наговорил себе на гарантированные пять лет строгого заключения, но никак не мог заткнуть фонтан своего красноречия, и, кажется, с ним придется заканчивать уже в следующем году. Меня немного смущало, что молчал Чепак — как мы и договорились, я переслал ему все доступные мне данные, а он пообещал раскопать всю подноготную Красина. Напоминать я не хотел — был уверен, что Чепак ничего не забыл, так что, скорее всего, дело в каких-то сложностях, о которых он пока рассказывать не хочет, потому что надеется их преодолеть.

Проще всего было с Петровским. Этот историк действительно не думал отрекаться от учения Некрича, на допросах вёл себя нагловато, так что в итоге оказался в «Лефортово» в отдельной камере. В соседней камере сидел сам Некрич — тот, как оказалось, работал над новым трудом, в котором хотел раскрыть всю правду о депортации народов при Сталине. Эта правда очень близко подходила к антисоветской пропаганде, так что рукопись и все рабочие материалы были изъяты и положены в спецхран. Я её пролистал и обнаружил там то, что и ожидал — те самые откровения, которые очень активно продвигались в перестройку. Но в само дело Некрича я старался сильно не влезать, поскольку не помнил ни его, ни Петровского, и посчитал, что коллеги и сами справятся. В принципе, они и справлялись — до суда над обоими оставалось чуть больше недели, после чего наши подопечные на несколько лет перейдут на казенное довольствие. [1]

Сложности были лишь с Подъяпольским. Поверхностное изучение его деятельности дало любопытные детали. Он был вхож к Сахарову и Боннер, в октябре их тусовка организовалась в некий Комитет прав человека в СССР — эти ребята любили пафосные названия, не несущие никакого практического смысла — и начала искать выходы на аналогичные международные организации. С точки зрения КГБ это был лакомый кусочек, поскольку все эти защитники прав человека, как правило, финансировались ЦРУ. Где-то там же маячил Игорь Шафаревич — очень известный советский математик, у которого мозги были повернуты не только на теории групп, но и на русской идее, хорошо разбавленной антисемитизмом. У нас уже были данные, что поклонники этой идеи черпали вдохновение в том числе в небезызвестной книге некоего Адольфа Гитлера, а это уже попахивало натуральным нацизмом, что в СССР не приветствовалось. И если бы не Сахаров, обладавший серьезным иммунитетом, всё было бы очень просто — но Сахаров имелся, поэтому дело Подъяпольского усложнялось многократно. Впрочем, этот вопрос я благополучно скинул на начальство и ждал внятных указаний, но в душе понимал, что, скорее всего, и эти указания появятся лишь после Нового года.

А с Анатолием Якобсоном всё оказалось очень сложно — мы с Валентином сильно недооценили поставленную перед нами задачу.

* * *

Якобсон был словно заговорен от расстрельной статьи. Наверное, в этом была и доля моей вины — я немного ослабил внимание к этому деятелю после рождения дочери, да и вся эта история с Есениным тоже в каком-то смысле мешала сосредоточиться только на рабочих проблемах, хотя к организации телевизионного цикла я прямого отношения не имел. Так что сильно я Валентина не ругал, но за меня это делал Бобков.

Ситуация была патовой. Тот британский журналист как-то очень оперативно выехал из СССР и сейчас находился неизвестно где. Мы, конечно, через МИД обратились к англичанам, но я сомневался, что те разрешат нам его допросить, так что происхождение найденной у Якобсона валюты зависло в воздухе — у нас имелись только его показания, от которых он откажется в любой момент без каких-либо последствий. Валентин был уверен, что подследственный уже в курсе нашей неудачи с журналистом, а свой демарш произведет на процессе, да ещё и обвинит нас в применении, например, пыток, — и я был с ним согласен. Впрочем, он не сможет откреститься от найденной у него в квартире тысячи марок, но это была не та сумма, ради которой стоило городить огород. Тем более что происхождение этой тысячи мы знали со слов всё того же Якобсона, а он, очевидно, будет напирать на то, что нашел её на улице — у нас же богатая страна, пачки денег из разных стран валяются на каждом углу, и многие граждане ленятся за ними наклоняться. А Якобсон не поленился и собирался сдать находку нашей доблестной милиции. Правда, часть он продал «жучкам», что работало против него, но и тут всё было не так просто.

Конечно, можно было